Неточные совпадения
Михайло Борисович был на этот
раз в несколько недовольном и как бы неловком положении, а толстый генерал почти
что в озлобленном.
Вы совершенно справедливо как-то
раз говорили,
что нынче не только у нас, но и в европейском обществе, человеку, для того, чтобы он был не совершеннейший пошляк и поступал хоть сколько-нибудь честно и целесообразно, приходится многое самому изучить и узнать.
Наши школьники тоже воспылали к ней страстью, с тою только разницею,
что барон всякий
раз, как оставался с Элизой вдвоем, делал ей глазки и намекая ей даже словами о своих чувствах; но князь никогда почти ни о
чем с ней не говорил и только слушал ее игру на фортепьянах с понуренной головой и вздыхал при этом; зато князь очень много говорил о своей страсти к Элизе барону, и тот выслушивал его, как бы сам в этом случае нисколько не повинный.
— К-х-ха! — произнес он на всю комнату, беря князя за руку, чтобы пощупать у него пульс. — К-х-ха! — повторил он еще
раз и до такой степени громко,
что входившая было в кабинет собака князя, услыхав это, повернулась и ушла опять в задние комнаты, чтобы только не слышать подобных страшных вещей. — К-х-ха! — откашлянулся доктор в третий
раз. — Ничего, так себе, маленькая лихорадочка, — говорил он басом и нахмуривая свои глупые, густые брови.
— Все лучше посоветоваться! — отвечала кротко княгиня: вечером она видела,
что муж откуда-то приехал очень мрачный, затворился в своем кабинете и притворился,
что читает; но потом, ночью, она очень хорошо слышала,
что князь не заснул ни на минуту и даже стонал несколько
раз, как бы от чего-то душившего его.
Князь сидел на креслах, закинув голову назад. Лицо его имело какое-то мечтательное выражение; лицо же княгини, напротив, и на этот
раз опять осенилось облаком тайного неудовольствия. Муж и жена, оставшись с глазу на глаз, чувствовали необходимость начать между собой какой-нибудь разговор, но о
чем именно — не знали. Князь, впрочем, заговорил первый.
Она, надо думать, рассердилась в этот
раз на Елпидифора Мартыныча главным образом за то,
что он очень уж лестно отозвался об Елене.
Ко мне
раз сам князь пристал,
что видал ли я чудеса?
— А!.. — произнес еще
раз Елпидифор Мартыныч. —
Что же это она на службе,
что ли,
чем занята бывает?.. — прибавил он глубокомысленно.
Князь, оставшись один, погрузился в размышления. Его смутили слова Елены о постигающих ее припадках:
что, если эти припадки подтвердятся? Страх и радость наполнили при этой мысли сердце князя: ему в первый
раз еще предстояло это счастие; но как встретить это событие, как провести его потом в жизни? Когда Елена вошла в шляпке и бурнусе, он все еще продолжал сидеть, понурив голову, так
что она принуждена была дотронуться веером до его плеча.
На другой день после этого объяснения, барон написал к князю Григорову письмо, в котором, между прочим, излагал,
что, потеряв так много в жизни со смертью своего благодетеля, он хочет отдохнуть душой в Москве, а поэтому спрашивает у князя еще
раз позволения приехать к ним погостить.
Княгиня, оставшись одна, опять села за рояль и начала играть; выбранная на этот
раз ею пьеса была не такая уже грустная и гневная, а скорее сентиментальная. Видимо,
что играющая была в каком-то более мечтающем и что-то вспоминающем настроении.
После описанной нами прогулки княгиня в самом деле видно расхворалась не на шутку, потому
что дня два даже не выходила из своей комнаты. В продолжение всего этого времени князь ни
разу не зашел к ней; на третье утро, наконец, княгиня сама прислала к нему свою горничную.
У Григоровых Елпидифор Мартыныч решился на этот
раз повести себя немножко сурово и сердито, желая дать им понять,
что его нельзя так третировать: то поди вон, то пожалуй к нам, — и на первых порах выдержал эту роль; попав сначала случайно в мужской флигель и не найдя там никого, кроме лакея, он строго спросил его...
— Нет, не видал, ни
разу не заставал, — отвечал, улыбаясь, Елпидифор Мартыныч, — а сказывала старуха,
что бывает у них.
Видимо,
что она ожидала и желала, чтобы на эти слова ее Елпидифор Мартыныч сказал ей,
что все это вздор, одна только шалость со стороны князя, и Елпидифор Мартыныч понимал,
что это именно княгиня хотела от него услышать, но в то же время, питая желание как можно посильнее напакостить князю, он поставил на этот
раз правду превыше лести и угодливости людям.
В этот же самый день князь ехал с другом своим бароном в Москву осматривать ее древности, а потом обедать в Троицкий трактир. Елена на этот
раз с охотой отпустила его от себя, так как все,
что он делал для мысли или для какой-нибудь образовательной цели, она всегда с удовольствием разрешала ему; а тут он ехал просвещать своего друга историческими древностями.
— О, да вы революционерка ужасная! — опять воскликнула Анна Юрьевна, вполне уже понявшая на этот
раз все,
что говорила Елена.
— Заходите, пожалуйста, ко мне, — сказала она Елене гораздо уже более искренним голосом,
чем говорила ей о том прежде. Елена в этот
раз показалась ей окончательно умной девушкой. — Надеюсь,
что и вы меня посетите! — присовокупила Анна Юрьевна барону.
На другой день, часов в двенадцать утра, князь ходил по комнате жены. Княгиня по-прежнему сидела неодетая в постели, и выражение ее доброго лица было на этот
раз печальное и сердитое. Объяснение между ними только
что еще началось.
Барон же, увидав,
что доктор уехал, не медля ни минуты, вошел на террасу и сел на этот
раз не на стул, а на верхнюю ступеньку лестницы, так
что очутился почти у самых ног княгини.
Князь познакомился с Миклаковым у Елены, с которою тот был давно знаком и даже дружен. С первого же свиданья он понравился князю своими насмешливыми суждениями; и потом это внимание князя к Миклакову усилилось еще оттого,
что Елена
раз призналась ему,
что она ничего не скрывает от Миклакова.
— Ну, подите вы! — повторила еще
раз Елена, видя,
что Миклаков уже шутил. А он, в свою очередь, при этом вставал, целовал ее руку и уходил домой, очень довольный,
что рассердил барышню.
— Я как-то
раз гуляла, — начала она, по обыкновению, своим ровным и кротким голосом, — и вдруг на даче у Жиглинских вижу вашего мужа! Никак не ожидала,
что он с ними знаком!
— Про нее, между прочим, рассказывают, — продолжала г-жа Петицкая, — и это не то
что выдумка, а настоящее происшествие было:
раз она идет и встречает знакомого ей студента с узелком, и этакая-то хорошенькая, прелестная собой, спрашивает его: «Куда вы идете?» — «В баню!» — говорит. — «Ну так, говорит, и я с вами!» Пошла с ним в номер и вымылась, и не то
что между ними что-нибудь дурное произошло — ничего!.. Так только, чтобы показать,
что стыдиться мужчин не следует.
— Пожалуйста, приходи! — повторил еще
раз князь, и голос его был до того упрашивающий,
что Елене почти сделалось жаль его.
— Нет, она любит его! — повторил князь еще
раз настойчиво. Подслушав разговор Петицкой с Архангеловым, он нисколько не сомневался,
что княгиня находится в самых близких даже отношениях к барону.
На Елпидифора Мартыныча Анна Юрьевна на этот
раз не рассердилась: она начинала уже верить,
что он в самом деле передает ей все это из расположения к князю и к Елене.
Прежде всего она предположила заехать за Миклаковым; но, так как она и прежде еще того бывала у него несколько
раз в номерах, а потому очень хорошо знала образ его жизни, вследствие
чего, сколько ни была расстроена, но прямо войти к нему не решилась и предварительно послала ему сказать,
что она приехала.
— А на словах я не могу, потому
что, как и испытал это
раз, или наговорю ей каких-нибудь резкостей,
чего вовсе не желаю, или сам расчувствуюсь очень.
Прошло недели две. Князь и княгиня, каждодневно встречаясь, ни слова не проговорили между собой о том,
что я описал в предыдущей главе: князь делал вид,
что как будто бы он и не получал от жены никакого письма, а княгиня —
что к ней вовсе и не приходил Миклаков с своим объяснением; но на душе, разумеется, у каждого из них лежало все это тяжелым гнетом, так
что им неловко было даже на долгое время оставаться друг с другом, и они каждый
раз спешили как можно поскорей разойтись по своим отдельным флигелям.
— Нет,
что же за холодно; я еще ни
разу не надевал своего осеннего пальто! — возразил барон, желая, кажется, представить из себя здорового и крепкого мужчину.
Известия об нем княгиня получала от одной лишь г-жи Петицкой, которая посещала ее довольно часто и всякий почти
раз с каким-то тихим азартом рассказывала ей,
что она то тут, то там встречает барона на лошадях Анны Юрьевны.
Раз, часу в первом дня, Анна Юрьевна сидела в своем будуаре почти в костюме молодой: на ней был голубой капот, маленький утренний чепчик; лицо ее было явно набелено и подрумянено. Анна Юрьевна, впрочем, и сама не скрывала этого и во всеуслышание говорила,
что если бы не было на свете куаферов и косметиков, то женщинам ее лет на божий свет нельзя было бы показываться. Барон тоже сидел с ней; он был в совершенно домашнем костюме, без галстука, в туфлях вместо сапог и в серой, с красными оторочками, жакетке.
Весть об этом в редакцию сообщил Елпидифор Мартыныч, который пользовал в оной и, разговорившись как-то там о развращении современных нравов, привел в пример тому Елену, которую он, действительно, встретил
раз подъезжающею с князем к училищу, и когда его спросили, где это случилось, Елпидифор Мартыныч сначала объяснил,
что в Москве, а потом назвал и самое училище.
— Да, и ужасно какого вздору: прежде всего,
что я за вас замуж выхожу…
раз — враки.
Барон еще и прежде того пробовал Анне Юрьевне делать замечания насчет Елены, но она всякий
раз останавливала его довольно резко,
что сделала и теперь, как мы видим.
Князь после того поехал сказать Елене о постигшей ее участи и здесь встретил то,
чего никак не ожидал: дверь ему, по обыкновению, отворила Марфуша, у которой на этот
раз нос даже был распухшим от слез, а левая щека была вся в синяках.
Как ни противно было князю каждый
раз встречаться с Елизаветой Петровной, но на этот
раз он сам назвался на то, чтобы узнать от нее,
что такое случилось.
— Разгневаться изволила… Эта сквернавка, негодяйка Марфутка, — чесался у ней язык-то, — донесла ей,
что управляющий ваш всего как-то
раза два или три приходил ко мне на дачу и приносил от вас деньги, так зачем вот это, как я смела принимать их!.. И таких мне дерзостей наговорила, таких,
что я во всю жизнь свою ни от кого не слыхала ничего подобного.
Княгиня на этот
раз была более обыкновенного в откровенном настроении духа и, между прочим, рассказала своей приятельнице,
что у ней с мужем чисто одни только дружественные отношения.
— На ангела!.. — повторила княгиня еще более смущенным голосом. — Мне муж говорил,
что вы
раз сходили с ума от несчастной любви!
— Съездите!.. — повторил еще
раз ей Елпидифор Мартыныч. — Ну и спросите их, — продолжал он как бы более шутливым голосом: — «А
что, мол, кто у вас лечит?» Они скажут, разумеется,
что я.
— Говорят же вам, скажите,
что вы шутили! — повторила ему еще
раз Елена.
—
Что же, сын или дочь? — добавила г-жа Петицкая, по обыкновению, самым невинным голосом, как будто бы ничего об этом не знавшая и в первый
раз еще слышавшая о том.
При этом разговоре князю в первый
раз еще запало в голову некоторое подозрение,
что не влюблена ли жена в Миклакова, и он решился расспросить об этом Елену, которая, как припомнил он теперь, кое-что, в шутку, конечно, и намекала ему на это.
— А время вот что-с может принести!.. — продолжал Елпидифор Мартыныч, перемежая по временам речь свою кашлем. — Когда вот последний
раз я видел княгиню, она очень серьезно начала расспрашивать меня,
что полезно ли будет для ее здоровья уехать ей за границу, — ну, я, разумеется, зная их семейную жизнь, говорю,
что „отлично это будет, бесподобно, и поезжайте, говорю, не на один какой-нибудь сезон, а на год, на два“.
Г-жа Петицкая была на этот
раз более
чем грустна.
— Бойкая!.. — повторил еще
раз Елпидифор Мартыныч и сам с собой окончательно решил,
что она вовсе ехала не на извозчике, а, вероятно, на бойких лошадях Николя Оглоблина, и ехала, вероятно, с ним из маскарада.
— Действительно, я на этот
раз виновата и вперед не позволю себе никакой шутки с вами! — проговорила она и, встав с своего места, ушла совсем из гостиной и больше не возвращалась, так
что Николя сидел-сидел один, пыхтел-пыхтел, наконец, принужден был уехать.