Неточные совпадения
От устья Оки до Саратова и дальше вниз правая сторона Волги «Горами» зовется. Начинаются горы еще над Окой, выше Мурома, тянутся до Нижнего, а потом вниз по Волге. И
чем дальше, тем выше они. Редко горы перемежаются — там только, где с правого бока река в Волгу
пала. А таких рек немного.
Прошел Великий пост, пора бы домой Мокею Данилычу, а его нет как нет. Письма Марко Данилыч в Астрахань пишет и к брату, и к знакомым; ни от кого нет ответа. Пора б веселы́м пирком да за свадебку, да нет одного жениха, а другой без брата не венчается. Мину́л цветной мясоед, настало крапивное заговенье. Петровки подоспели, про Мокея Данилыча ни слуху ни духу.
Пали, наконец, слухи,
что ни Мокея, ни смолокуровских приказчиков в Астрахани нет, откупные смолокуровские воды пустуют, остались ловцам не сданные.
«Рыскает он, — поучала учеников Анисья Терентьевна, — рыскает окаянный враг Божий по земле, и кто, Богу не помолясь,
спать ляжет, кто в никонианскую церковь войдет, кто в постный день молока хлебнет аль мастерицу в
чем не послушает, того железными крюками тотчас на мученье во ад преисподний стащит».
Отец-от отопком щи хлебал, матенка на рогожке
спала, в одном студеном шушунишке по пяти годов щеголяла, зато какая-то, пес их знает, была елистраторша, а дочку за секлетаря,
что ли, там за какого-то выдала…
Разыгралася, разгулялася Сура-река —
Она устьицем
пала в Волгу-матушку,
На том устьице на Сурском част ракитов куст,
А у кустика ракитова бел-горюч камень лежит.
Кругом камешка того добрые молодцы сидят,
А сидят они, думу думают на дуване,
Кому-то из молодцев
что достанется на долю…
И вышло так,
что, воротясь из монастыря, обе точно в затвор
попали.
Нежно поглядывая на Дунюшку, рассказывал он Марку Данилычу,
что приехал уж с неделю и пробудет на ярманке до флагов,
что он, после того как виделись на празднике у Манефы, дома в Казани еще не бывал,
что поехал тогда по делам в Ярославль да в Москву, там вздумалось ему прокатиться по новой еще тогда железной дороге, сел, поехал,
попал в Петербург, да там и застрял на целый месяц.
На соборной колокольне полно́чь пробило, пробило час, два… Дуня не
спит… Сжавшись под одеялом, лежит она недвижи́мо, боясь потревожить чуткий сон заботливой Дарьи Сергевны… Вспоминает,
что видела в тот день. В первый раз еще на пароходе она ехала, в первый раз и ярманку увидала. Виденное и слышанное одно за другим оживает в ее памяти.
— Смирится он!.. Как же! Растопырь карман-от! — с усмешкой ответил Василий Фадеев. — Не на таковского, брат,
напали… Наш хозяин и в малом потакать не любит, а тут шутка ль,
что вы наделали?.. Бунт!.. Рукава засучивать на него начали, обстали со всех сторон. Ведь мало бы еще, так вы бы его в потасовку… Нечего тут и думать пустого — не смирится он с вами… Так доймет,
что до гроба жизни будете нонешний день поминать…
Сама еще не вполне сознавая неправду, Дуня сказала,
что без отца на нее скука
напала.
Напала та скука с иной стороны. Много думала Дуня о запоздавшем к обеду отце, часто взглядывала в окошко, но на память ее приходил не родитель, а совсем чужой человек — Петр Степаныч. Безотвязно представал он в ее воспоминаньях… Светлый образ красивого купчика в ярком, блестящем, радужном свете она созерцала…
В каку ямину ни
попадете — на руках, батюшка, вытащим, потому
что от старой веры не отшатываетесь.
Кто говорил,
что Доронин по Волге в разбое ходил, сначала-де был в есаулах, потом в атаманы
попал; кто уверял,
что разжился он мягкою денежкой, кто божился, клялся,
что где-то на большой дороге богатого купца уходил он…
Нашлись и такие,
что образ со стены снимали, заверяя,
что Доронин
попал в полон к трухменцам, продан был в Хиву и там, будучи в приближении у царя, опоил его сонным зельем, обокрал казначейство и с басурманскими деньгами на Русь вышел…
Было же,
что пленная мещанка из Красного Яра Матрена Васильева, угодив хану печеньем пирогов,
попала в тайные советницы его хивинского величества!
Доронин
попал к самому первостатейному греку, к тому,
что и выдумал пяташную торговлю.
Покажется Татьяне Андревне,
что у Микитушки глаза мутны аль в лице побледнел, тотчас зачнутся расспросы: не болит ли головка, лихоманка не
напала ли, не съел ли
чего лишнего, не застудил ли себя.
— У Сергея Филиппыча у Орехова, слышали, я думаю, баржа с рыбой под Чебоксарами затонула, — начал рассказывать Петр Степаныч. — И рвет, и мечет, подступиться к нему невозможно, ко всякому придирается, шумит,
что голик, и кто ему на глаза ни
попал, всякого ругает на
чем свет стоит.
—
Что сидишь, не раздеваешься? — спросила у ней Лиза. — Поздно уж,
спать пора.
Это ведь
что в сказках говорится: «По усу текло, а в рот не
попало».
— Господь ее знает,
что такое с ней приключилось: сначала постричься хотела, потом руки на себя наложить, тоска с чего-то на нее
напала, а теперь грешным делом испивать зачала.
Знал он,
что и хлопку мало в привозе и
что на мыльные заводы тюлений жир больше не требуется, а отчего ценам
упасть до того,
что своих денег на нем не выручишь, понять не может.
Поздно вечером пришлось ему оставить приятную, милую семью, где блаженство он ощущал, где испытал высшую степень наслажденья души. И когда вышел он из доронинской квартиры, тоска
напала на него, тяжело, ровно свинец,
пало на душу одиночество… Мнилось ему,
что из светлого рая вдруг
попал он на трудную землю, полную бед, горя, печали, лишений…
— Нет, уж увольте, — на своем стоял Флор Гаврилов. — Я же… Оченно благодарны за ваши ласки… Я уж, признаться, и чайку попил, и
чем Бог послал поужинал,
спать надо теперь. Пора. Наши за Волгой давно уж
спят.
Всегда думал он,
что, как скоро у него тех часов не станет, беды и
напасти найдут на него…
— Никакой записки не подавали, и никто про тебя не сказывал, — молвил Веденеев. — Воротились мы поздненько, в гостинице уж все почти улеглись, один швейцар не
спал, да и тот ворчал за то,
что разбудили. А коридорных ни единого не было. Утром, видно, подадут твою записку.
— Когда из десяти Господних заповедей пять только останется, — сказал Дмитрий Петрович. — Когда люди до того дорастут,
что не будет ни кражи, ни прелюбодейства, ни убийств, ни обид, ни лжи, ни клеветы, ни зависти… Одним словом, когда настанет Христово царство. А до тех пор?.. Прощай, однако,
спать пора…
— Да я, признаться, не к ним нынешний раз думал взъехать, — сказал Самоквасов. — Генерала они ждут,
что едет скиты поверять. Ежель застанет он меня в которой обители, и сам в беду
попадешь, и на матерей наведешь лишнюю обиду…
Когда я говорил с ней, не думал еще тогда так скоро у вас быть, полагал даже,
что вряд ли нынешним годом и удастся мне в Комаров-от
попасть.
— Един Бог властен в животе и смерти, — молвила на то Манефа. — Без его воли влас с головы не
падет… Премудро сокрыл он день и час кончины нашей. Как же ты говоришь,
что следом за мной отойдешь? Опричь Бога, о том никто не ведает.
—
Пали до нас и о тебе, друг мой, недобрые вести, будто и ты мирской славой стал соблазняться, — начала Манефа, только
что успела выйти келейница. — Потому-то я тебе по духовной любви и говорила так насчет Громова да Злобина. Мирская слава до добра не доводит, любезный мой Петр Степаныч. Верь слову — добра желая говорю.
Бывало, как ни войдет — на всех веселый стих
нападет; такой он был затейник, такой забавник,
что, кажется, покойника сумел бы рассмешить, а мало того — и плясать бы заставил…
— Удивительное дело! — молвил Марко Данилыч. — Насчет питья у нас, по простому народу, говорится: «Пить воду не барскому роду». А насчет постничанья, так ноне господа и во святую четыредесятницу едят
что ни
попало. А вы, матушка, и в мясоед таково строго поститесь…
Учил ты меня, родной, уму-разуму, бивал
чем ни
попало, а сам приговаривал: вот тебе, неразумный сын, ежели не образумишься, будешь даром небо коптить, будешь таскаться под оконьем!..
Правда молвится,
что дура
спит, а счастье у ней в головах сидит!..»
И Пелагея со слезами в ноги повалилась деверю. Ребятишки, глядя на отца с матерью, подумали,
что всем так следует дядю благодарить, тоже в ноги
упали перед ним.
Сдали его, и году не прошло с той поры, как новобранцев в полки угнали,
пали вести в Сосновку,
что помер рядовой Иван Чубалов в какой-то больнице.
Врозь разлезлось и совсем хизнуло хозяйство, самый справный по деревне дом
упал, а у Пелагеи Филиппьевны
что ни год, то ребенок.
То представлялась ему горько плачущая, обиженная, кругом до ниточки обобранная сиротка,
что вступила к свекру в дом тысячницей, а на поверку вышла бесприданницей; то виделся ему убитый
напастями брат…
Вдруг
падет слух,
что в таком-то месте, у такого-то человека можно купить такие-то старинные вещи, надо тотчас же ехать, чтоб другой старинщик не перебил, а иной раз ехать надо очень и очень далеко.
— Как же это я в Муром-от не угожу?.. Как же это к Макарью не
попаду?.. Эк
что сказал!.. — вскрикнул сильно взволнованный Чубалов.
— Послезавтра беспременно выедем, — гладя дочь по головке, сказал Марко Данилыч. — Да здесь-то с
чего на тебя
напала скука такая? Ни развеселить, ни потешить тебя ничем невозможно… Особенных мыслей не держишь ли ты каких на уме?.. Так скажи лучше мне, откройся… Али не знаешь, каково я люблю тебя, мою ластушку?
Не одними кулаками молодцы работают, бьются ногами и коленками, колотят зря по
чем ни
попало, лежачего только тронуть не смеют — таков закон на кулачных боях.
— Эх, ваше степенство, — молвил с глубоким вздохом старый солдат. — Мила ведь сторона, где пупок резан, на кого ни доведись; с родной-то стороны и ворона
павы красней… Стар уж я человек, а все-таки истосковались косточки по родимой землице, хочется им лечь на своем погосте возле родителей, хочется схорониться во гробу,
что из нашей сосны долблен.
— Эти книги нельзя читать как
попало. Надо знать, какую после какой читать, — сказала Марья Ивановна. — Иначе все в голове может перепутаться. Ну да я тебе растолкую,
чего не понимаешь… Нарочно для того подольше у вас погощу.
И Бог знает, с
чего она
напала на нее.
— Хана не согласишь взять дешево за Мокея Данилыча, — молвил Хлябин. — Ему известно,
что он из богатого рода. И другие,
что с нами вместе в полон
попали, про то говорили, и сам Мокей Данилыч не скрывался.
Дарья Сергевна еще до приезда Марьи Ивановны с ужасом стала замечать,
что Дуня иной раз даже
спать ложится не помолившись.
Помните, как в прошлом году я под осень гостила у вас, про нее тогда я вам сказывала,
что как скоро заговорила я с ней, едва открывая «тайну», дух на нее накатил — вся задрожала, затрепетала, как голубь, глаза загорелись, и без чувств
упала она ко мне на руки.
Тихоней горожане прозвали Степана Алексеича и открыто говаривали,
что украсть у тихони и Бог не взыщет, и люди не осудят — тащи со двора,
что кому полюбилось да под руку
попало.
— Не то ли же самое, о
чем в «Стоглаве» говорится?» И сильней и шире растут в ней сомненья, колеблются мысли, и
нападает тяжелое раздумье…