Неточные совпадения
Прошел Великий пост, пора бы домой Мокею Данилычу, а его нет как нет. Письма Марко Данилыч в Астрахань пишет и к брату, и к знакомым; ни от кого нет ответа. Пора
б веселы́м пирком да за свадебку, да нет одного жениха, а другой без брата не венчается. Мину́л цветной мясоед, настало крапивное заговенье. Петровки подоспели, про Мокея Данилыча ни слуху ни духу. Пали, наконец, слухи,
что ни Мокея, ни смолокуровских приказчиков в Астрахани нет, откупные смолокуровские воды пустуют, остались ловцам не сданные.
Раскольники этого толка хоть крестят и венчают в церкви, но скорей голову на отсеченье дадут,
чем на минутку войдут в православный храм, хотя
б и не во время богослужения.
Только
что получил он письмо, тотчас же снарядился в путь-дорогу — сам поехал на Керженец, сам все дело обделал; и накануне Лазарева воскресенья на двор Смолокурова въехали три скитские кибитки, нагруженные старицей Макриной да пятью
бéлицами.
—
Чего тут раздумывать? — нетерпеливо вскликнул Марко Данилыч. — Сама же ты, матушка, не раз говорила,
что у вас девичья учьбá идет по-хорошему… А у меня только и заботы, чтобы Дуня, как вырастет, была
б не хуже людей… Нет, уж ты, матушка, речами у меня не отлынивай, а лучше посоветуй со мной.
— Мое дело сторона, — вмешалась при этом Макрина. — А по моему рассужденью, было бы очень хорошо, если
б и при Дунюшке в обители Дарья Сергевна жила. Расскажу вам,
что у нас в Комарове однажды случилось, не у нас в обители — у нас на этот счет оборони Господи, — а в соседней в одной.
— На
бáржах много ль народу? — спросил Марко Данилыч, быстро оглядывая все,
что ни лежало на палубе.
— Мало ль
что пристают! А тебе
б их не слушать. Дай им, чертям, поблажку, после не справишься с ними… Заборы-то записаны?
Ни за
что на свете не поедет она не токмá в театр, а хоша
б и под Главный дом…
Плакала потихоньку и Татьяна Андревна, хоть и громко ворчали на нее рогожские матери, но Зиновий Алексеич не внял тому, нанял учительницу, обучила
б скорей дочерей танцевать, накупил им самых модных нарядов и чуть не каждый день стал возить их в театры, в концерты и по гостям, ежели знал,
что танцев там не будет.
— Да, — сказал Веденеев, — сломился бы, ежели
б промеж нас мир да совет были, ежели бы у нас все сообща дела-то делали. А то
что у нас?.. Какое согласие?.. Только и норовят, чтобы врозь да поперек, да нельзя ли другу-приятелю ножку подставить…
— Да могло ль прийти в голову,
что вы эдак деньгами швырять станете? Ведь за все зá это на плохой конец ста полтора либо два надо было заплатить!.. Ежели
б мы с Зиновеем Алексеичем знали это наперед, неужто бы согласились ехать с вами кататься?
Почитали
б вы,
что Гусевы пишут из Москвы да Мартыновы, а они ведь наши первые по всей Москве благодетели.
— А то могу доложить вашей милости,
что по нонешнему году этот товар самый
что ни на есть анафемский. Провалиться
б ему, проклятому, ко всем чертям с самим сатаной, — отвечал Корней.
«Значит, мы в узком месте. Речной стрежень чудищу отдали, а сами к бочку. Оттого-то, видно, и мерили по пяти да по шести… А если
б нельзя было уйти, если бы чудище столкнулось с нами?..
Что скорлупу, раздавило бы наш пароход… Принимай тогда смерть неминучую, о спасенье тут и думать нечего!.. Намедни в Царицыне чумак собачонку фурой переехал — не взвизгнула даже, сердечная… Так бы и с нами было — пошел бы я ко дну и был бы таков».
— Узнавать-то нечего, не стоит того, — ответил Морковников. — Хоша ни попов, ни церкви Божьей они не чуждаются и, как служба в церкви начнется, приходят первыми, а отойдет — уйдут последними; хоша раза по три или по четыре в году к попу на дух ходят и причастье принимают, а все же ихняя вера не от Бога. От врага наваждение, потому
что, ежели
б ихняя вера была прямая, богоугодная, зачем бы таить ее? Опять же тут и волхвования, и пляска, и верченье, и скаканье. Божеско ли это дело, сам посуди…
«Куда
б мог деваться он?» Напрасно Меркулов успокаивал приказчика, напрасно уверял его,
что Дмитрий Петрович где-нибудь в гостях засиделся, Флор Гаврилов на те речи только с досады рукой махнет, головой тряхнет да потом и примолвит...
Таково вышло первое свиданье после долгой разлуки… И Бог знает,
чем бы оно кончилось, если
б сидевшей в смежной комнате Татьяне Андревне не послышался тихий сдержанный голос Никитушки. Распахнув быстро двери, вбежала она и, сияя весельем и радостью, обняла Меркулова, горячо целовала его и кропила слезами омрачившееся его лицо.
— Полно дурить-то. Ах ты, Никита, Никита!.. Время нашел! — с досадой сказал Веденеев. — Не шутя говорю тебе: ежели
б она согласна была, да если бы ее отдали за меня, кажется, счастливее меня человека на всем белом свете не было бы… Сделай дружбу, Никита Сокровенный, Богом прошу тебя… Самому сказать — язык не поворотится… Как бы знал ты, как я тебя дожидался!.. В полной надежде был,
что ты устроишь мое счастье.
— Сто целковых! Деньги порядочные! — молвила Манефа. — И на другое на
что можно
б было их пожертвовать. На полезное душе, на доброе, благочестивое дело… А тебе медали захотелось?
— По имени не называли, потому
что не знали, а безыменно вдоволь честили и того вам сулили,
что ежели
б на самую малость сталось по ихним речам, сидеть бы вам теперь на самом дне кромешной тьмы… Всем тогда от них доставалось, и я не ушел, зачем, видишь, я у себя в дому моложан приютил. А я им, шмотницам, на то: «Деньги плачены были за то, а от вас я сроду пятака не видывал… Дело торговое…» Унялись, перестали ругаться.
Но все в один голос решили,
что Герасим Чубалов темный богач, и стали судить и рядить, гадать и догадываться, где
б это он был-побывал, в каких сторонах, в каких городах и каким способом столь много добра накопил.
— Да купите книжки-то, Марко Данилыч, — удержал его Чубалов. — Поверьте слову, хорошие книжки. С охотника, ежели
б подвернулся, — втрое бы, вчетверо взял… Вы посмотрите: «Угроз Световостоков» — будь эти книжки вполне, да за них мало бы двадцати рублей взять, потому книги редкостные, да вот беда,
что пять книжек в недостаче… Оттого и цена им теперь другая.
И тогда
чего бы лучше, если
б стала она богатой княгиней.
О том помысли,
что было бы, ежели
б, коим ни на есть случаем, сведал владыка о таковых мятежных речах твоих?
— А хоша
б и в развоз, — пискнул Седов. — А вы все-таки ни с
чем останетесь. Нешто клад выроете да наличными уплатите.
— К примеру я вам про себя говорил. А ежели
б у меня своего капитала не тридцать тысяч, а три миллиона было, а векселей-то с меня не взяли, тогда бы наследникам моим и прятать ваших денег не было надобности. «Тятенькины», да и дело с концом. Вот оно
что!
Онисим Самойлыч вышел из себя, поднял палку. Быть бы непременно побоищу, если
б вошедший приказчик Доронина не сказал,
что господа проснулись.
— Ошиблись. В другой раз не будет этого, — сказал Веденеев. — Если
б знали мы,
что на другой же день, как с вами мы покончили, явится другой покупатель и все триста тысяч наличными на стол выложит, не так бы распорядились, не согласились бы отдать вам третью долю товара на векселя…
Ежели
б приехала, беспременно бы прислала за чем-нибудь на село, насчет съестного там,
что ли, али
чего другого.
На всякий случай Патап Максимыч отложил, сколько надо, денег ради умягчения консисторских сердец, на случай, ежели
б свибловский поп Сушило подал заявление,
что, дескать, повенчанный им в церкви купец Василий Борисов купно со своим тестем, торгующим по свидетельству первого рода крестьянином Патапом Максимовым Чапуриным, главнейшим коноводом зловредного раскола, окрестили новорожденного младенца в доме означенного Чапурина в не дозволенной правительством моленной при действии тайно проживающего при городецкой часовне беглого священника Иоанна Бенажавского.
За столом хозяйничала богоданная дочка Патапа Максимыча Аграфена Петровна. И кругом стола за каждой переменой кушанья она обхаживала и гостей упрашивала, не обессудили бы хлеб-соль хозяйскую, кушали бы,
что на стол поставлено, не бесчестили
б усердного угощенья
чем Бог послал. И все-то старозаветными приговорками она приговаривала, без коих наши прадеды куска хлеба, бывало, не съедят в гостях, пока не услышат их из ласковых уст хлебосольной хозяйки.
— Грех ее осуждать, Михайло Васильич, — вступилась Аграфена Петровна. — Нешто знала она,
что будет впереди? Ежели
б знала, не так бы дело повела… Из любви все делала, и потому не взыщутся ее грехи. В Писании-то
что сказано?.. Сказано,
что любовь много грехов покрывает. Даст Богу ответ один Алексей.
— Дай Бог нашему дитяти на ножки стати, дедушку величати, отца с матерью почитати, расти да умнеть, ума-разума доспеть. А вы, гости, пейте-попейте, бабушке кладите по копейке, было
б ей на
чем с крещеным младенчиком вас поздравлять, словом веселым да сладким пойлом утешать.
— Уж
чего ты, батька, не наскажешь, — недовольным голосом ответила жена. — Значит, не было на то воли Божией. Да кто еще узнал — пошла ли
б она за нашего Васильюшку.
— Ах, ничего ты не знаешь, моя сердечная… И того не знаешь,
что за зверь такой эта Марья Ивановна. Все от нее сталось. Она и в ихнюю веру меня заманила!.. Она и к Денисову заманила!.. — вскликнула Дуня, стыдливо закрыв руками разгоревшееся лицо. — Все она, все она… На всю жизнь нанесла мне горя и печали! Ох, если
б ты знала, Груня,
что за богопротивная вера у этих Божьих людей, как они себя называют! Какие они Божьи люди?.. Сатаны порожденья.
— А
что, Дунюшка, пошла бы ты за Петра Степаныча, если
б он к тебе присватался? — спросила вдруг у ней Аграфена Петровна.
Делать нечего. Должна была Дуня еще раз целоваться с женихом. Теперь горячий поцелуй Петра Степаныча показался ей таким сладким, таким приятным,
что рада бы она была, ежели
б еще и еще он целовал ее да все бы чаще да чаще.
— А сегодня, перед тем как нам сюда идти, — продолжала осиповская девица, — страсть сколько сундуков к Патапу Максимычу привезли, целый обоз. И говорили,
что в тех сундуках сложено приданое Смолокуровой. Не на одну, слышь, сотню тысяч лежит в них. Все в каменну палатку доставили, от огня, значит,
бéрежнее.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда
б в моей лишь было власти, // Я предпочла
б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! —
что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Он так привык теряться в этом, //
Что чуть с ума не своротил // Или не сделался поэтом. // Признаться: то-то
б одолжил! // А точно: силой магнетизма // Стихов российских механизма // Едва в то время не постиг // Мой бестолковый ученик. // Как походил он на поэта, // Когда в углу сидел один, // И перед ним пылал камин, // И он мурлыкал: Benedetta // Иль Idol mio и ронял // В огонь то туфлю, то журнал.
Когда
б он знал, какая рана // Моей Татьяны сердце жгла! // Когда бы ведала Татьяна, // Когда бы знать она могла, //
Что завтра Ленский и Евгений // Заспорят о могильной сени; // Ах, может быть, ее любовь // Друзей соединила
б вновь! // Но этой страсти и случайно // Еще никто не открывал. // Онегин обо всем молчал; // Татьяна изнывала тайно; // Одна бы няня знать могла, // Да недогадлива была.
В последнем вкусе туалетом // Заняв ваш любопытный взгляд, // Я мог бы пред ученым светом // Здесь описать его наряд; // Конечно
б, это было смело, // Описывать мое же дело: // Но панталоны, фрак, жилет, // Всех этих слов на русском нет; // А вижу я, винюсь пред вами, //
Что уж и так мой бедный слог // Пестреть гораздо
б меньше мог // Иноплеменными словами, // Хоть и заглядывал я встарь // В Академический Словарь.
К ней дамы подвигались ближе; // Старушки улыбались ей; // Мужчины кланялися ниже, // Ловили взор ее очей; // Девицы проходили тише // Пред ней по зале; и всех выше // И нос и плечи подымал // Вошедший с нею генерал. // Никто
б не мог ее прекрасной // Назвать; но с головы до ног // Никто бы в ней найти не мог // Того,
что модой самовластной // В высоком лондонском кругу // Зовется vulgar. (Не могу…