Неточные совпадения
Называла по именам дома богатых раскольников, где от того либо другого рода воспитания вышли дочери такие,
что не приведи Господи: одни Бога забыли, стали пристрастны к нововводным обычаям, грубы и непочтительны к родителям, покинули стыд и совесть, ударились в такие дела,
что нелеть и глаголати… другие,
что у мастериц обучались, все, сколько ни знала их Макрина, одна другой глупее вышли, все как есть дуры дурами — ни встать, ни сесть не умеют, а чтоб с
хорошими людьми беседу вести, про то и думать нечего.
Потом Макрина зачнет, бывало, рассказывать про житье обительское и будто мимоходом помянет про девиц из
хороших домов,
что живут у Манефы и по другим обителям в обученье, называет поименно родителей их: имена все крупные, известные по всему купечеству.
Знавал Марко Данилыч иных из названных Макриной и соглашался со старицей,
что в самом деле жены они добрые, матери
хорошие, потому, главное, прибавлял он,
что живут во страхе Господнем.
—
Чего тут раздумывать? — нетерпеливо вскликнул Марко Данилыч. — Сама же ты, матушка, не раз говорила,
что у вас девичья учьбá идет по-хорошему… А у меня только и заботы, чтобы Дуня, как вырастет, была б не хуже людей… Нет, уж ты, матушка, речами у меня не отлынивай, а
лучше посоветуй со мной.
Насчет лесу писала,
что по соседству от Комарова, верстах в пяти, в одной деревне у мужичка его запасено довольно, можно по сходной цене купить, а лес
хороший, сосновый, крупный, вылежался хорошо — сухой.
Божественным книгам обучим, и гражданской грамоте, и писать — и всему,
что следует
хорошей девице.
Нет уж, я
лучше все широкой рукой справлю, —
чего и не надо, пусть будет надобно…
Думал он,
что Смолокуров вспрыгнет до потолка от радости, вышло не то: Марко Данилыч наотрез отказал ему, говоря,
что дочь у него еще молода, про женихов ей рано и думать, да если бы была и постарше, так он бы ее за дворянина не выдал, а только за своего брата купца, с
хорошим капиталом.
Смолокуров вошел в комнату дочери проститься на сон грядущий. Как ни уверяла его Дуня,
что ей
лучше,
что голова у ней больше не болит,
что совсем она успокоилась, не верил он, и, когда, прощаясь, поцеловал ее в лоб, крупная слеза капнула на лицо Дуни.
— Давай Бог, давай Бог! — радушно промолвил Марко Данилыч. — А по-моему,
чего бы
лучше рыбная часть… Коммерция эта завсегда с барышом! Право.
— Нет уж увольте, Марко Данилыч, — с улыбкой ответил Петр Степаныч. — По моим обстоятельствам, это дело совсем не подходящее. Ни привычки нет, ни сноровки. Как всего,
что по Волге плывет, не переймешь, так и торгов всех в одни руки не заберешь.
Чего доброго, зачавши нового искать, старое, пожалуй, потеряешь.
Что тогда будет
хорошего?
— Хозяин плывет! — мимоходом молвил лоцману Василий Фадеев. Тот бегом в казенку на второй барже и там наскоро вздел красну рубаху, чтоб достойным образом встретить впервые приехавшего на караван такого хозяина,
что любит
хороший порядок, любит его во всем от мала до велика. Пробегая к казенке, лоцман повестил проходившего мимо водолива о приезде хозяина, и тотчас на всех восьми баржах смолокуровского каравана раздались голоса...
— Вестимо, не тому, Василий Фадеич, — почесывая в затылках, отвечали бурлаки. — Твои слова шли к добру, учил ты нас по-хорошему. А мы-то, гляди-ка,
чего сдуру-то наделали… Гля-кась, како дело вышло!..
Что теперича нам за это будет? Ты, Василий Фадеич, человек знающий, все законы произошел, скажи, Христа ради,
что нам за это будет?
— Брательники просили, ты-де всех речистей, потому-де самому ты и зачинай. С общего, значит, совета всей артели мы с Карпом да с Софронкой пошли.
Что ж, ведь я, кажись, говорил с ним по-хорошему?
Чем бы
хорошие книги покупать, он — скоморошные, нечестивые, богоотметные!..
— Говорят тебе: много не разговаривай! — крикнул Марко Данилыч. —
Чем лясы-то распускать,
лучше бы поспрошал у кого-нибудь, где тот трактир…
— Полно-ко вам друг дружку-то корить, — запищал Седов-богатырь, заметив,
что тузы очень уж обозлились. — В чужи карманы неча глядеть — в своем хорошенько смотри. А не
лучше ль, господа, насчет закусочки теперь нам потолковать?.. Онисим Самойлыч, Марко Данилыч, Степан Федорыч, какие ваши мысли на этот счет будут?.. Теперь госпожинки, значит, нашим же товаром будут нас и потчевать…
— И умно. По-моему, право умно, — сказал Марко Данилыч. —
Что там, грех один — беса тешить…
Лучше милости просим завтрашний день ко мне чаи распивать… Может статься, и гулянку устроим. Не этой чета…
— Какие дела?.. Ни с ним, ни с родителем его дел у меня никаких не бывало, — маленько, чуть-чуть смутившись, ответил Доронин. — По человечеству, говорю, жалко. А то
чего же еще? Парень он добрый,
хороший — воды не замутит, ровно красная девица.
Наутро беглый поп,
что жил в Вольске при богатой часовне, строенья знаменитого откупщика Злобина, отпел Доронину канон за единоумершую и за то
хорошие деньги получил на негасимую свечу и годовое чтение псалтыря по покойнице.
Советовали знакомые Зиновью Алексеичу свезти дочерей в Казань либо в Москву в
хороший пансион, где ихние дочери обучались, а если жаль надолго расставаться, принять в дом учительницу, чтобы могла она их всему обучить,
что по нынешним временам от дочерей богатых купцов требуется.
На глазах родителей девочки делали
что хотели — и
хорошее и дурное, за
хорошее их не хвалили, за дурное не бранили и ничем не грозили, а кротко объясняли, почему это дурно и почему того делать не след.
Сватались из-за невестиной красоты, из-за
хорошего родства, а больше всего из-за денег; таких только отчего-то не виделось,
что думали жениться в надежде найти в Лизавете Зиновьевне добрую жену,
хорошую хозяйку и разумную советницу.
Глядят на девиц и видят,
что платья на них и проще, и дешевле ихних, а сидят на них и
лучше, и красивее, одни они одеты, ровно «кутафьи роговны»…
А ведь ругается-то как: каждое словечко больней плети треххвостки!» И редкие работники подолгу у Меркулова уживались, хоть платил он им хорошо, а поил, кормил не в пример
лучше,
чем другие хозяева.
Каждый день бывая у Дорониных и каждый раз вынося из дома их чувство чистоты, добра и свежести, сознавал он,
что и сам делается
лучше и добрее.
— Про краснорядцев?.. Никто не говорил, а надо полагать,
что расторговались, — сказал Самоквасов. — В семи трактирах вечор кантовали: ивановские у Барбатенка да у Веренинова, московские у Бубнова да у Ермолаева, а самые первые воротилы — у Никиты Егорова. И надо полагать, дела завершили ладно, с
хорошими, должно быть, остались барышами.
— Сказано тебе, какая родня, — сказал Зиновий Алексеич пристававшему Марку Данилычу. — Такой родни до Москвы не перевешаешь. А
что человек он
хороший, то верно, за то и люблю его и, сколько смогу, ему порадею.
— Да ты не ори, — шепотом молвил Марко Данилыч, озираясь на Веденеева. —
Что зря-то кричать? А скажи-ка мне
лучше, из рыбников с кем не покалякал ли? Не наплели ли они тебе
чего? Так ты, друг любезный, не всякого слушай. Из нашего брата тоже много таковых,
что ему сказать да не соврать — как-то бы и зазорно. И таких немалое число и в каждом деле, какое ни доведись, любят они помутить. Ты с ними, пожалуйста, не растабарывай. Поверь мне, они же после над тобой будут смеяться.
Выпили хорошо, закусили того
лучше. Потом расселись в кружок на большом ковре. Сняв с козлов висевший над огнем котелок, ловец поставил его возле. Татьяна Андревна разлила уху по тарелкам. Уха была на вид не казиста; сварив бель, ловец не процедил навара, оттого и вышла мутна, зато так вкусна,
что даже Марко Данилыч, все время с усмешкой пренебреженья глядевший на убогую ловлю, причмокнул от удовольствия и молвил...
После ухи появились на ковре бутылки с разными винами и блюдо с толстыми звеньями заливной осетрины. Рыба прекрасная, заготовка еще
лучше, по всему видно,
что от Никиты Егорова.
— Эка выдумал! Одевайся-ка
лучше,
чем пустяки городить.
По три года каждым летом в Комарове он гащивал. Каждый Божий день увещал, уговаривал ее повенчаться, каждый раз обещалась она, но до другого года откладывала. А как после дедовой кончины сам себе хозяином стал, наотрез ему отказала. «Побáловались и шабаш, — она молвила, — и мне, и тебе свой путь-дорога, ищи невесту
хорошую». Пугала,
что будет злою женой, неугодливой.
Тихо и ясно стало нá сердце у Дунюшки с той ночи, как после катанья она усмирила молитвой тревожные думы. На
что ни взглянет, все светлее и краше ей кажется. Будто дивная завеса опустилась перед ее душевными очами, и невидимы стали ей людская неправда и злоба. Все люди
лучше, добрее ей кажутся, и в себе сознает она,
что стала добрее и
лучше. Каждый день ей теперь праздник великий. И мнится Дуне,
что будто от тяжкого сна она пробудилась, из темного душного морока на высоту лучезарного света она вознеслась.
Оно правда, Петру Степанычу после дедушки наследство
хорошее досталось, и ежели у него с дядей раздел на ладах повершится, будет он с
хорошим достатком, ну, а насчет Веденеева не знаю,
что вам сказать…
—
Хорошего немного, сударыня, — сказал Марко Данилыч, допивая третий стакан чаю. — Если бы жил он по-хорошему-то, много бы
лучше для него было. Без людей и ему века не изжить, а
что толку, как люди тебе на грош не верят и всячески норовят от тебя подальше.
— Хорошо об нем отзываются, — говорил Зиновий Алексеич Татьяне Андревне. — Ежели дело заварится,
чего еще
лучше?..
— А ты не вдруг…
Лучше помаленьку, — грубо ответил Корней. — Ты, умная голова, то разумей,
что я Корней и
что на всякий спех у меня свой смех. А ты бы вот меня к себе в дом повел, да хорошеньку фатеру отвел, да чайком бы угостил, да винца бы поднес, а потом бы уж и спрашивал, по какому делу, откуда и от кого я прибыл к тебе.
—
Что ж это ты? Побывай у них… Девицы
хорошие, любят тебя, — молвил Марко Данилыч, по-прежнему глядя на улицу. — А то с одной Аграфеной Петровной хороводишься… Только у тебя и света в окошке… Так, ласточка ты моя, делать не годится.
Рабочий,
что перетаскивал на богатырских своих плечах грузный чемодан Меркулова, показался ему таким
хорошим и добрым,
что он об этом высказал ему напрямик и подарил рубль серебром.
И все пассажиры показались Никите Федорычу такими
хорошими и добрыми, а речи их такими разумными,
что он то́тчас же со всеми перезнакомился и до такой степени стал весел и разговорчив,
что и пассажиры про него то же самое подумали,
что и капитан с богатырем рабочим.
— Не в пример бы
лучше теперь же здесь на досуге нам порешить это дельце, — с заискивающей улыбкой молвил Морковников. — Вот бы мы сейчас с вами пошли в общу каюту да ушицу бы стерляжью али московскую соляночку заказали, осетринки бы хорошенькой, у них, поди, и белорыбицы елабужской можно доспеть. Середа ведь сегодня — мясного не подобает, а пожелаете,
что же делать? Можем для вас и согрешить — оскоромиться. Бутылочку бы холодненького распили — все бы как следует.
— И господ не мало, — ответил Морковников. — В роду Марьи Ивановны довольно было фармазонов. А род алымовский,
хороший род, старинный, столбовой… Да
что Алымовы!.. Из самых, слышь, важных, из самых сильных людей в Петербурге есть фармазоны.
Нет, так
лучше, как американец говорил: только
что умрешь, тотчас тебе и суд, тотчас тебе и место, где Господь присудит…
— Завтра скажу, а еще
лучше — послезавтра, — волнуясь, говорил Веденеев. — А теперь вот
что — слушай: не пособишь — петлю на шею, удавлюсь!.. Да!..
И то сказать,
чем белицам сегодня с одним, завтра с другим баловаться, не в пример им
лучше замуж выходить… тут по крайней мере закон.
Напившись чаю, Ермило Матвеич проводил гостя в приготовленную светелку,
что была над мастерской, и, наказав старшей снохе сготовить
хороший обед, пошел бондарничать.
— Зачем это? — с горьким участьем чуть слышно сказал Петр Степаныч. —
Что тут
хорошего?..
— Какое же дело у вас до Петьки касается? — откашлянувшись и поглядывая искоса на Веденеева, спросил Самоквасов. — Глядя по делу и говорить станем… Ежель пу́стошное какое,
лучше меня и не спрашивайте, слова не молвлю, а ежель иное
что, может статься, и совет вам подам.
Всю коренную рыбу,
что у него ее ни было, по
хорошей цене без остатка он продал.