Неточные совпадения
— Нельзя мне нонешний год на караване жить, — прихлебывая чай, отвечал Марко Данилыч. — Дочку привез с собой,
хочу ей показать Макарьевскую. В каюте было
бы ей беспокойно. Опять же наши товары на этот счет не больно подходящие — не больно пригоже попахивают.
Федор Меркулыч не выходил из ее воли: что ни вздумала, чего
бы ни
захотела «свет душа Паранюшка» у него, тотчас вынь да положь.
— Куда уж лучше, Марко Данилыч! О лучшем-то нечего и помышлять, — сказала Таифа. — Хоть
бы в вере-то Господь сохранил, а то вон ведь какие напасти у нас пошли: в единоверческую многие
хотят…
Ежель ему жених по мысли приходился и дочку он за него замуж
хотел выдать, ну и венчал
бы как следует, честью.
Вот низко наклонился он над пылающим лицом,
хочет сорвать поцелуй, но, как будто
бы резвая птичка, она встрепенулась и резвоного бежит…
А кажись
бы, человек хороший, душевный, хитрости в нем не видать ни на капельку… ну, я его не послушался — на поташе с тюленем
хочу испробовать.
— Капиталов на то не хватает, ваше степенство, — подхватил разбитной половой, лукаво поводя глазами то на Морковникова, то на Меркулова. — Удостойте
хотя маленьким каким капитальцем — Червонцевым
бы стал прозываться, оно б и сходней было с настоящим-то нашим прозваньем.
Все
хотел рассказать ему, все до последней капельки и потом просить его, высватал
бы ему Наташу.
— Целой тысячи, — молвил Чубалов. — Просил, Христа ради молил, подождал
бы до Макарья, вексель давал, поруку представлял, не
хотят да и только…
— То совсем иное дело, — медленно, важно и спокойно промолвил Марко Данилыч. — Был тогда у нас с тобой не повольный торг, а долгу платеж. Обойди теперь ты всю здешнюю ярманку, спроси у кого
хочешь, всяк тебе скажет, что так же
бы точно и он с тобой поступил, ежели
бы до него такое дело довелось. Иначе нельзя, друг любезный, на то коммерция. Понимаешь?
— С ума ты спятил? — вскрикнул Смолокуров и так вскрикнул, что все, сколько ни было в лавке народу, обернулись на такого сердитого покупателя. — По двугривенному
хочешь за дрянь брать, — нимало тем не смущаясь, продолжал Марко Данилыч. — Окстись, братец!.. Эк что вздумал!.. Ты
бы уж лучше сто рублев запросил, еще
бы смешней вышло… Шутник ты, я вижу, братец ты мой… Да еще шутник-от какой… На редкость!
Но вдруг иные мысли зароились у него в голове: «Отписывает Корней, всю, слышь, икру Орошин, подлец, на месте скупил в одни свои руки… Свинья чудская!.. Теперь у Макарья что
хочет, то и почнет по части икры делать! Издохнуть
бы тебе, окаянному!»
— Вот, сударыня Марья Ивановна, — сидя за чаем, сказал Марко Данилыч, указывая на Дуню. — Хоть
бы вы ее вразумили. Родительских советов не принимает и слушать не
хочет их.
С приездом Марьи Ивановны стала она еще равнодушнее к обрядам, хоть та сама не раз говорила ей, что должна непременно их соблюдать, не навести
бы домашних на мысль, что
хочет она идти «путем тайной веры к духовному свету».
— Истосковалась я, Марко Данилыч, совсем истосковалась, глядя на Дунюшку, — продолжала, горько всхлипывая, Дарья Сергевна. — Вот ведь что еще у них затеяно: ехать Марья-то Ивановна собирается и
хочет вас просить, отпустили
бы вы погостить к ней Дунюшку.
— Ах, всем
бы сердцем, всей
бы душой я
хотела войти в корабль, — с глубоким вздохом сказала Дуня.
— А кто нынешней весной в Астрахани всю икру и рыбу
хотел скупить?.. А?.. Ну-ка, скажи! Да видно, бодливой-то корове Бог рог не дает. Не то быть
бы всем нам у праздника, всем
бы карманы-то наизнанку ты повыворотил… Не выкинь Меркулов с Веденеевым своей штуки, псом
бы нам пришлось по твоей милости зубы на полку класть.
— Если, примерно будь сказано, теперича нам сложиться наличными, сколько у кого есть, и скупить у доронинских зятьев весь ихний товар, тогда
бы, ставь покупатели цены, какие
хотят, пуда никому из них негде купить. Поневоле к нам придут и заплатят, сколько мы ни запросим. А купивши у Меркулова с Веденеевым весь караван по объявленной ими цене, какие барыши мы получим!..
— А ведь Онисим-от Самойлыч сказал правду, — помолчав несколько, молвил Сусалин. — Ежели
бы, значит, весь товар был в наших руках, барышей столько
бы пришлось, что и вздумать нельзя. Ежели друг дружку не подсиживать, рубль на рубль получить можно. Потому все цены будут в наших руках… Что
захотим, то и возьмем.
— Пущай каждый подпишет, сколько кто может внести доронинским зятьям наличными деньгами. Когда подпишетесь, тогда и смекнем, как надо делом орудовать. А по-моему
бы, так: пущай завтра пораньше едет кто-нибудь к Меркулову да к Веденееву и каждый свою часть покупает. Складчины тогда не будет, всяк останется при своем, а товар весь целиком из наших рук все-таки не уйдет, и тогда какие цены ни
захотим, такие и поставим… Ладно ль придумано?
— Я
бы особую запись дал… Неустойку назначьте… Какую
хотите, такую и назначьте.
— Ничего пока не известно, — отвечал Патап Максимыч. — Думать надо, по-старому все останется. Видно, попугали матерей, чтобы жили посмирней. А то уж паче меры возлюбили они пространное житие. Вот хоть
бы сестрица моя родимая — знать никого не
хотела, в ус никому не дула, вот за это их маленько и шугнули. Еще не так
бы надо. Что живут? Только небо коптят.
Конечно, мог
бы я на вас пожаловаться и начальство вас по головке не погладило
бы, только этого делать не
хочу; по-мо́ему, не в пример лучше покончить дело добрым порядком.
Во что
бы ни стало, как можно крепче надо привязать ее к нашему союзу, для того прежде всего нужно уничтожить в ней сомненья, чтобы не думала она, что мы
хотели обмануть ее.
Хотя, конечно, здешние господа к вам расположены и живете вы у них на положении как
бы ихней родственницы, однако же родительский кров всякому должен быть дороже всего на свете и приятнее, тем паче для такой молодой девицы.
Уезжая, наказал он домашним, что ежели кто спросит про него, особливо из барского дома, так сказали
бы, что еще ранним вечером уехал с требой, а оттуда
хотел проехать в город, куда его вызывали в духовное правление.
— Скажи, любезный, — прерывая дворника, спросила Аграфена Петровна. — Не в задних ли комнатах приезжая девица? Может, она еще не спит, я
бы прошла к ней, коли
бы ты провел меня. Я
бы за то тебя хорошо поблагодарила.
Хочешь пятирублевую?
— Будьте спокойны, что могу, то сделаю, — сказал Патап Максимыч. — А теперь вот о чем
хочу спросить я вас: от слова не сделается, а все-таки… сами вы видели Марка Данилыча… Вон и лекарь говорит и по всем замечаниям выходит, что не жилец он на свете. Надо
бы вам хорошенько подумать, как делами распорядиться.
Дошли до него тогда слухи, что она закурила, к водочке пристрастилась, так
хотел ее уговорить, перестала
бы пить, если не
хочет вконец погубить себя.
Когда
бы вживе был Марко Данилыч, может статься, я
бы и потолковал с ним, а теперь поздно, он говорить не может, а я не
хочу.
— Не мы решили, суд порешил, — сказал Самоквасов. — Я получил свое, хоть не без хлопот — надо было выручать присужденное наследство. И надоела же мне эта Казань после этого, хоть и родина, а век
бы не видать ее. Сюда на житье переехал, здесь
хочу устроиться.
— Что ж? Вы человек вольный, где
хотите, там и живете, куда вздумали, туда и поехали, никто вас не держит, — проговорила Дуня. — Я вовсе на вас не сердилась, и уж довольно времени прошло, когда мне сказали о вашем отъезде; а то и не знала я, что вы уехали. Да и с какой стати стала
бы я сердиться на вас?
— Про Луповицы не
хочу и вспоминать. Если б можно было совсем позабыть их, была
бы тому радехонька! — с живостью вскликнула Дуня.
— Скажи, Дунюшка, скажи, моя милая. Ежели
хочешь, словечка ему не вымолвлю. Пошла
бы ты за него али нет?
— Так ко мне
бы приехал. Побольше Ивана Григорьича видо́в мы видали: по какой
хочешь торговле смыслим больше его, — сказал Чапурин.
— Человек ты еще не старый, Василий Борисыч, ко всякому делу мог
бы еще приобыкнуть, — сказал Никифор Захарыч. — Попробуй.
Хочешь, я насчет этого поговорю с Патапом Максимычем?
Сама я этих дел не понимаю, но наши все в один голос говорят, что ежели
бы ты
захотела ее выручить, то было
бы легко и для тебя безобидно.
— Ты теперь в достатках, — сказала Дарья Сергевна, — и на будущее время Дуня тебя никогда не оставит своей помощью. Ежели
захочешь жениться, за невестами дело не станет, найдется много. А мой
бы совет: к Богу обратиться, ты уж ведь не молоденький. Ты же, я думаю, живучи в полону, пожалуй, и Христову-то веру маленько забыл. Так и надо
бы тебе теперь вспомнить святоотеческие предания и примирить свою совесть с Царем Небесным.
Неточные совпадения
Когда
бы жизнь домашним кругом // Я ограничить
захотел; // Когда б мне быть отцом, супругом // Приятный жребий повелел; // Когда б семейственной картиной // Пленился я хоть миг единой, — // То, верно б, кроме вас одной, // Невесты не искал иной. // Скажу без блесток мадригальных: // Нашед мой прежний идеал, // Я, верно б, вас одну избрал // В подруги дней моих печальных, // Всего прекрасного в залог, // И был
бы счастлив… сколько мог!
Недуг, которого причину // Давно
бы отыскать пора, // Подобный английскому сплину, // Короче: русская хандра // Им овладела понемногу; // Он застрелиться, слава Богу, // Попробовать не
захотел, // Но к жизни вовсе охладел. // Как Child-Harold, угрюмый, томный // В гостиных появлялся он; // Ни сплетни света, ни бостон, // Ни милый взгляд, ни вздох нескромный, // Ничто не трогало его, // Не замечал он ничего.
Кто б ни был ты, о мой читатель, // Друг, недруг, я
хочу с тобой // Расстаться нынче как приятель. // Прости. Чего
бы ты за мной // Здесь ни искал в строфах небрежных, // Воспоминаний ли мятежных, // Отдохновенья ль от трудов, // Живых картин, иль острых слов, // Иль грамматических ошибок, // Дай Бог, чтоб в этой книжке ты // Для развлеченья, для мечты, // Для сердца, для журнальных сшибок //
Хотя крупицу мог найти. // За сим расстанемся, прости!
Как их писали в мощны годы, // Как было встарь заведено…» // — Одни торжественные оды! // И, полно, друг; не всё ль равно? // Припомни, что сказал сатирик! // «Чужого толка» хитрый лирик // Ужели для тебя сносней // Унылых наших рифмачей? — // «Но всё в элегии ничтожно; // Пустая цель ее жалка; // Меж тем цель оды высока // И благородна…» Тут
бы можно // Поспорить нам, но я молчу: // Два века ссорить не
хочу.
Купец, который на рысаке был помешан, улыбался на это с особенною, как говорится, охотою и, поглаживая бороду, говорил: «Попробуем, Алексей Иванович!» Даже все сидельцы [Сиделец — приказчик, продавец в лавке.] обыкновенно в это время, снявши шапки, с удовольствием посматривали друг на друга и как будто
бы хотели сказать: «Алексей Иванович хороший человек!» Словом, он успел приобресть совершенную народность, и мнение купцов было такое, что Алексей Иванович «хоть оно и возьмет, но зато уж никак тебя не выдаст».