Неточные совпадения
Несмотря на уверенья Дуни, что никакой боли она не чувствует, что только в духоте у нее голова закружилась, Марко Данилыч
хотел было за лекарем
посылать, но Дарья Сергевна уговорила оставить больную в покое до у́тра, а там посмотреть, что надо будет делать.
Влюбился старый брюзга, слова с девушкой не перемолвя,
послал он за чеботарем и, много с ним не говоря, с первого слова объяснил ему, что
хочет зятем ему учиниться.
— Ох, чадо, чадо! Что мне с тобой делать-то? — вздохнул беглый поп, покачивая головой и умильно глядя на Федора Меркулыча. — Началить тебя — не послушаешь, усовестить — ухом не поведешь, от Писания святых отец сказать тебе — слушать не
захочешь, плюнешь да прочь
пойдешь… Что мне с тобой делать-то, старче Божий?
— Куда уж лучше, Марко Данилыч! О лучшем-то нечего и помышлять, — сказала Таифа. — Хоть бы в вере-то Господь сохранил, а то вон ведь какие напасти у нас
пошли: в единоверческую многие
хотят…
—
Славы мира, должно быть, восхотели, тесного пути не желают, пространным шествовать
хотят.
— Дорогонько, чать, дали? — молвил купчина и, не дождавшись ответа, продолжал: — Нонича, сударыня, эти ямщики, пес их возьми, и с живого, и с мертвого дерут что
захотят. Страху не стало на них. Знают, собаки, что пешком не
пойдешь, ну и ломят, сколько им в дурацкую башку забредет… На ярманку, что ли, собрались, Марья Ивановна?
— Нет, не спят,
пойдем, коли
хочешь, туда.
— Что ж? — покачав печально головою, сказала Манефа. — Не раз я тебе говорила втайне — воли с тебя не снимаю… Втайне!.. Нет, не то я
хотела сказать — из любви к тебе, какой и понять ты не можешь, буду, пожалуй, и на разлуку согласна…
Иди… Но тогда уж нам с тобой в здешнем мире не видеться…
Чтоб избавиться от надоевшей болтовни, Петр Степаныч
хотел было спать
идти, но радушные хозяева его не пустили.
Хотел было
идти Петр Степаныч, но, вглядевшись, увидал, что у окна стоит не Фленушка… Кто такова, не может распознать, только никак не она… Эта приземиста, толста, несуразна, не то что высокая, стройная, гибкая Фленушка. «Нельзя теперь
идти к ней, — подумал Самоквасов, — маленько обожду, покамест она одна не останется в горницах…»
— Полноте, полноте, — говорил смущенный Герасим, подымая с полу невесту и брата. — Как вам не стыдно? Перестаньте ж Господа ради!.. Нешто разобидеть меня
хотите!.. И вы, мелюзга, туда же…
Идите ко мне, Божьи птенчики,
идите к дяде, ангельски душеньки… Держите крепче подолы, гостинцами вас оделю.
— Видно, что надо будет разойтись, — равнодушно проговорил Марко Данилыч и при этом зевнул с потяготой, — со скуки ли, от истомы ли — кто его знает. —
Пошли тебе Господи тороватых да слепых покупателей, чтобы полторы тысячи тебе за все за это дали, а я денег зря кидать не
хочу.
Когда так размышлял Смолокуров, вошел к нему Василий Фадеев. Добрые вести он принес: приехали на караван покупатели, останный товар
хотят весь дочиста покупать. Марко Данилыч тотчас поехал на Гребновскую, а Василью Фадееву наказал
идти на ярманку и разузнать, в коем месте иконами торгует Герасим Силыч Чубалов.
С приездом Марьи Ивановны стала она еще равнодушнее к обрядам, хоть та сама не раз говорила ей, что должна непременно их соблюдать, не навести бы домашних на мысль, что
хочет она
идти «путем тайной веры к духовному свету».
Поняла только, что речь
идет о вере и что Марья Ивановна чем-то смущает Дуню, в иную веру, что ли,
хочет ее свести.
Нельзя так, Митенька, нельзя, мой возлюбленный, ежели
хочешь нескончаемые веки предстоять агнцу, пребывать на великой его брачной вечери и воспевать Господу аллилуию спасения,
славу, честь и силу.
Он
хотел было
идти дальше, но, кроме поцелуев, ничего не получил.
И молебны-то пели, и образа-то поднимали, и по полям со крестами ходили, и попов поили, кормили, — а все Господь не
шлет дождичка, что
хочешь делай…
«Тогда, по моей вере, Господь
пошлет извещенье, где истина… там ли, откуда
хочу уйти, там ли, куда
иду…
— Поди вот с ним!.. — говорил Марко Данилыч. — Сколько ни упрашивал, сколько ни уговаривал — все одно что к стене горох. Сам не знаю, как теперь быть. Ежель сегодня двадцати пяти тысяч не добудем — все
пойдет прахом, а Орошин цены какие
захочет, такие и уставит, потому будет он тогда сила, а мы все с первого до последнего в ножки ему тогда кланяйся, милости у него проси.
Захочет миловать — помилует, не
захочет — хоть в гроб ложись.
— О том
хочу сказать вам как отцу, как родителю, что после этого как раз, пожалуй, сплетки да худые россказни
пойдут по соседству.
—
Хотели миру порадеть, миру послужить, а вон оно куда
пошло, — пригорюнясь, молвила Аграфена Ивановна.
Сняли гости кушаки, и всем облегчало. Сызнова
пошло угощенье. И гости веселы, и хозяин радошен. А уху какую сварила Дарья Никитишна, буженину какую состряпала, гусей да индюшек как зажарила — за какой
хочешь стол подавай. Каждый кусок сам в рот просится. На
славу вышел крестильный пир: и подносят частенько, и беседа ведется умненько.
— А я, искавши тебя, в богадельню заходила, — продолжала Варенька. — У Матренушки целый собор…
Хочешь послушать людей «малого ведения»?.. Много их там. Непременно опять станут толковать про Данила Филиппыча, про Ивана Тимофеича. Ежели
хочешь,
пойдем. Только не в богадельню — в вишенье станем. При нас не станут много говорить.
Пойдем, послушай.
— Не знаю, — грустно ответила Дуня. — Я ведь не на своей воле. Марья Ивановна привезла меня сюда погостить и обещалась тятеньке привезти меня обратно. Да вот
идут день за день, неделя за неделей… а что-то не видать, чтоб она собиралась в дорогу… А путь не близкий — больше четырехсот верст… Одной как ехать? И дороги не знаю и страшно… мало ли что может случиться? И жду поневоле… А тут какой-то ихний родственник приедет погостить, Марья Ивановна для него остаться
хочет — давно, слышь, не видались.
Кто с Богом не водится,
По ночам ему не молится,
На раденьях не трудится,
Сердцем кто не надрывается,
Горючьими слезами не обливается —
Много, много с того спросится,
Тяжело будет ответ держать,
На том свете в темноте лежать!
А кто с Господом водится,
По ночам ему молится,
На раденьях не ленится,
Сердцем своим надрывается,
Живот кровью обливается,
Сердечный ключ поднимается,
Хотя сердцем надрывается
Да слезами омывается, —
За то на небе ему
слава велия!
—
Пойдем к нашим, или, может быть, здесь
хочешь чай кушать? — спросил Николай Александрыч.
— Эта тайна очистит и освятит тебя. Бесплотным силам будешь подобна, и не будет к тебе приступа от горделивого духа злобы и нечестия, — продолжала Марья Ивановна. —
Пойдем — ты ведь не принимаешь участия: не радеешь и в слове не ходишь. Все равно, если уйдешь из сионской горницы. Здесь нельзя говорить, а я
хочу кой-что сказать тебе.
Пойдем же.
— Скажи, Дунюшка, скажи, моя милая. Ежели
хочешь, словечка ему не вымолвлю.
Пошла бы ты за него али нет?
Видя, что кончившие работу токари и глядеть на него не
хотят,
пошел он прогуляться на всполье.
Неточные совпадения
Недуг, которого причину // Давно бы отыскать пора, // Подобный английскому сплину, // Короче: русская хандра // Им овладела понемногу; // Он застрелиться,
слава Богу, // Попробовать не
захотел, // Но к жизни вовсе охладел. // Как Child-Harold, угрюмый, томный // В гостиных появлялся он; // Ни сплетни света, ни бостон, // Ни милый взгляд, ни вздох нескромный, // Ничто не трогало его, // Не замечал он ничего.
Я думал уж о форме плана // И как героя назову; // Покамест моего романа // Я кончил первую главу; // Пересмотрел всё это строго; // Противоречий очень много, // Но их исправить не
хочу; // Цензуре долг свой заплачу // И журналистам на съеденье // Плоды трудов моих отдам; //
Иди же к невским берегам, // Новорожденное творенье, // И заслужи мне
славы дань: // Кривые толки, шум и брань!
Да
слава богу, что у нас осталось
хотя одно еще здоровое сословие, которое не познакомилось с этими прихотями!
— Да не позабудьте, Иван Григорьевич, — подхватил Собакевич, — нужно будет свидетелей,
хотя по два с каждой стороны.
Пошлите теперь же к прокурору, он человек праздный и, верно, сидит дома, за него все делает стряпчий Золотуха, первейший хапуга в мире. Инспектор врачебной управы, он также человек праздный и, верно, дома, если не поехал куда-нибудь играть в карты, да еще тут много есть, кто поближе, — Трухачевский, Бегушкин, они все даром бременят землю!
Нельзя, однако же, сказать, чтобы природа героя нашего была так сурова и черства и чувства его были до того притуплены, чтобы он не знал ни жалости, ни сострадания; он чувствовал и то и другое, он бы даже
хотел помочь, но только, чтобы не заключалось это в значительной сумме, чтобы не трогать уже тех денег, которых положено было не трогать; словом, отцовское наставление: береги и копи копейку —
пошло впрок.