Неточные совпадения
Хорошее ли это
дело, совместимо ли с законом святоотеческим?..
Называла по именам дома богатых раскольников, где от того либо другого рода воспитания вышли дочери такие, что не приведи Господи: одни Бога забыли, стали пристрастны к нововводным обычаям, грубы и непочтительны к родителям, покинули стыд и совесть, ударились в такие
дела, что нелеть и глаголати… другие, что у мастериц обучались, все, сколько ни знала их Макрина, одна другой глупее вышли, все как есть дуры дурами — ни встать, ни сесть не умеют, а чтоб с
хорошими людьми беседу вести, про то и думать нечего.
Знавал Марко Данилыч иных из названных Макриной и соглашался со старицей, что в самом
деле жены они добрые, матери
хорошие, потому, главное, прибавлял он, что живут во страхе Господнем.
Ото всей души Марья Гавриловна полюбила девочку, чуть не каждый
день проводила с нею по нескольку часов; от Марьи Гавриловны научилась Дуня тому обращенью, какое по
хорошим купеческим домам водится.
— Нет уж увольте, Марко Данилыч, — с улыбкой ответил Петр Степаныч. — По моим обстоятельствам, это
дело совсем не подходящее. Ни привычки нет, ни сноровки. Как всего, что по Волге плывет, не переймешь, так и торгов всех в одни руки не заберешь. Чего доброго, зачавши нового искать, старое, пожалуй, потеряешь. Что тогда будет
хорошего?
— Вестимо, не тому, Василий Фадеич, — почесывая в затылках, отвечали бурлаки. — Твои слова шли к добру, учил ты нас по-хорошему. А мы-то, гляди-ка, чего сдуру-то наделали… Гля-кась, како
дело вышло!.. Что теперича нам за это будет? Ты, Василий Фадеич, человек знающий, все законы произошел, скажи, Христа ради, что нам за это будет?
— И умно. По-моему, право умно, — сказал Марко Данилыч. — Что там, грех один — беса тешить…
Лучше милости просим завтрашний
день ко мне чаи распивать… Может статься, и гулянку устроим. Не этой чета…
— Какие
дела?.. Ни с ним, ни с родителем его
дел у меня никаких не бывало, — маленько, чуть-чуть смутившись, ответил Доронин. — По человечеству, говорю, жалко. А то чего же еще? Парень он добрый,
хороший — воды не замутит, ровно красная девица.
Каждый
день бывая у Дорониных и каждый раз вынося из дома их чувство чистоты, добра и свежести, сознавал он, что и сам делается
лучше и добрее.
— Про краснорядцев?.. Никто не говорил, а надо полагать, что расторговались, — сказал Самоквасов. — В семи трактирах вечор кантовали: ивановские у Барбатенка да у Веренинова, московские у Бубнова да у Ермолаева, а самые первые воротилы — у Никиты Егорова. И надо полагать,
дела завершили ладно, с
хорошими, должно быть, остались барышами.
— Ладно, приду, — так же тихо ответил Доронин. — А сегодня я с нарочным письмо послал к Меркулову, обо всем ему подробно отписал. На пароход посадил с тем письмом молодца. В две недели обернется. Завтра потолкуем, а
делу конец, когда ответ получу.
Лучше как хозяйско согласье в руках — спокойнее…
— Да ты не ори, — шепотом молвил Марко Данилыч, озираясь на Веденеева. — Что зря-то кричать? А скажи-ка мне
лучше, из рыбников с кем не покалякал ли? Не наплели ли они тебе чего? Так ты, друг любезный, не всякого слушай. Из нашего брата тоже много таковых, что ему сказать да не соврать — как-то бы и зазорно. И таких немалое число и в каждом
деле, какое ни доведись, любят они помутить. Ты с ними, пожалуйста, не растабарывай. Поверь мне, они же после над тобой будут смеяться.
По три года каждым летом в Комарове он гащивал. Каждый Божий
день увещал, уговаривал ее повенчаться, каждый раз обещалась она, но до другого года откладывала. А как после дедовой кончины сам себе хозяином стал, наотрез ему отказала. «Побáловались и шабаш, — она молвила, — и мне, и тебе свой путь-дорога, ищи невесту
хорошую». Пугала, что будет злою женой, неугодливой.
Тихо и ясно стало нá сердце у Дунюшки с той ночи, как после катанья она усмирила молитвой тревожные думы. На что ни взглянет, все светлее и краше ей кажется. Будто дивная завеса опустилась перед ее душевными очами, и невидимы стали ей людская неправда и злоба. Все люди
лучше, добрее ей кажутся, и в себе сознает она, что стала добрее и
лучше. Каждый
день ей теперь праздник великий. И мнится Дуне, что будто от тяжкого сна она пробудилась, из темного душного морока на высоту лучезарного света она вознеслась.
Оно правда, Петру Степанычу после дедушки наследство
хорошее досталось, и ежели у него с дядей
раздел на ладах повершится, будет он с
хорошим достатком, ну, а насчет Веденеева не знаю, что вам сказать…
— Нет, Марко Данилыч, я уж
лучше письма подожду. Сам посуди,
дело чужое, — немножко подумав, решил Зиновий Алексеич.
Встречаясь со знакомыми, Доронин под рукой разузнавал про Веденеева — каков он нравом и каковы у него
дела торговые. Кто ни знал Дмитрия Петровича, все говорили про него похвально, отзывались как о человеке дельном и
хорошем. Опричь Смолокурова, ни от кого не слыхал Зиновий Алексеич худых вестей про него.
— Хорошо об нем отзываются, — говорил Зиновий Алексеич Татьяне Андревне. — Ежели
дело заварится, чего еще
лучше?..
Хотел было Доронин подробнее про тюленя расспросить, но вспомнил слова Смолокурова. «Кто его знает, этого Веденеева, — подумал он, — мягко стелет, а пожалуй, жестко будет спать, в самом
деле наврет, пожалуй, короба с три.
Лучше покамест помолчать».
— А ты не вдруг…
Лучше помаленьку, — грубо ответил Корней. — Ты, умная голова, то разумей, что я Корней и что на всякий спех у меня свой смех. А ты бы вот меня к себе в дом повел, да хорошеньку фатеру отвел, да чайком бы угостил, да винца бы поднес, а потом бы уж и спрашивал, по какому
делу, откуда и от кого я прибыл к тебе.
Дело это
хорошее, — поглаживая бороду и улыбаясь, сказал Морковников.
— Нет уж,
лучше подождем денька-то три, — молвил Никита Федорыч. —
Дело ведь не убежит, а я меж тем на Гребновской и сам побываю.
— Потому и прошу, — ответил Морковников. — А тебе еще на три
дня вздумалось откладывать. Ну как в три-то
дня до трех рублей добежит?.. Тогда уж мне больно накладно будет, Никита Федорыч. Я был в надежде на твое слово… Больше всякого векселя верю ему. Так уж и ты не обидь меня. Всего бы
лучше сейчас же по рукам из двух рублей сорока… Условийцо бы написали, маклерская отсель недалече, и было б у нас с тобой
дело в шляпе…
— То-то же. Нет, уж
лучше вечером об моем
деле потолкуем, — сказал Веденеев и пошел от Меркулова.
—
Лучше бы вам миролюбно как-нибудь с дядей-то покончить, — думчиво промолвила Манефа. — Что
хорошего под иноверный суд идти? Выбрать бы обоим кого-нибудь из наших христиан и положиться бы во всем на его решенье. Дело-то было бы гораздо праведнее.
— Какое же
дело у вас до Петьки касается? — откашлянувшись и поглядывая искоса на Веденеева, спросил Самоквасов. — Глядя по
делу и говорить станем… Ежель пу́стошное какое,
лучше меня и не спрашивайте, слова не молвлю, а ежель иное что, может статься, и совет вам подам.
Лучше и более знающего в
делах веры никогда не могли найти раскольники.
Не то на
деле вышло: черствое сердце сурового отреченника от людей и от мира дрогнуло при виде братней нищеты и болезненно заныло жалостью. В напыщенной духовною гордыней душе промелькнуло: «Не напрасно ли я пятнадцать годов провел в странстве? Не
лучше ли бы провести эти годы на пользу ближних, не бегая мира, не проклиная сует его?..» И жалким сумасбродством вдруг показалась ему созерцательная жизнь отшельника… С детства ни разу не плакивал Герасим, теперь слезы просочились из глаз.
— Сам-от нет, сам, слышь, и
день и ночь за работой, и хозяйка не ходит, от дому-то ей отлучаться нельзя. Опять же Христа ради сбирать ей и зазорно — братá она из
хорошего дома, свои капиталы в девках имела, сродники, слышь, обобрали ее дочиста… А большеньки ребятки, говорили бабенки, каждый, слышь,
день ходят побираться.
—
Дело хорошее, Иванушка, — думчиво молвил Герасим, гладя племянника по белым, как лен, волосенкам. — Доброе
дело отцу подмогать.
Грамота
дело хорошее, больно
хорошее, однако ж, если у грамотея мирского
дела никакого не будет, работы то есть никакой он не будет знать, ни к какому промыслу сызмальства не обыкнет, будет ему грамота на пагубу.
— Как кому, — отвечал служивый. —
Хорошему человеку везде хорошо, а ежели дрянь, ну так тут уж известное
дело…
«Милостивейшему государю моему, благодетелю и отцу Марку Данилычу, во-первых, приношу нижайшее почитание с пожеланием со всем благословенным вашим семейством паче всего многолетнего здравия и всякого благополучия, а наиболе в
делах скорого и счастливого успеха с
хорошим прибытком и доброй наживой.
Сам Доронин тут ни при чем, для того что сами вы, отец наш и благодетель, по своей прозорливости
лучше меня, неразумного, знать изволите, что рыбного
дела он смыслом своим обнять не годится.
—
Дело доброе, — несколько спокойнее молвила Марья Ивановна. — И вперед не невольте: хочет — выходи замуж, не хочет, пускай ее в девицах остается. Сейчас вы от Писания сказали, и я вам тоже скажу от Писания: «Вдаяй браку,
деву доброе творит, а не вдаяй
лучше творит». Что на это скажете?
Апостол точно сказал: «Не вдаяй
лучше творит», да ведь сказал он это не просто, а с оговоркой: «Сие же глаголю по совету, а не по повелению» и паки: «О
девах же повеления Господня не имею».
— Вот до чего мы с вами договорились, — с улыбкой сказала Марья Ивановна. — В богословие пустились… Оставимте эти разговоры, Марко Данилыч. Писание — пучина безмерная, никому вполне его не понять, разве кроме людей, особенной благодатью озаренных, тех людей, что имеют в устах «слово живота»… А такие люди есть, — прибавила она, немного помолчав, и быстро взглянула на Дуню. — Не в том
дело, Марко Данилыч, — не невольте Дунюшки и все предоставьте воле Божией. Господь
лучше вас устроит.
— Ругани-то я много слыхал, меня руганью не удивишь, — сердито пробурчал Корней Евстигнеев. — Чем бы орать,
лучше путем спросить, для чего я, побросавши
дела, наспех приехал.
Все
дело в должном ходу, и всему будет
хорошее совершенье, — с обычной грубостью ответил Корней.
— Не испытывай, Степанушка, судеб Божиих, — сказал Пахом. — Не искушай Господа праздными и неразумными мыслями и словесами. Он, милостивый,
лучше нас с тобой знает, что делает. Звезды небесные, песок морской, пожалуй, сосчитаешь, а
дел его во веки веков не постигнешь, мой миленький. Потому и надо предать себя и всех своих святой его воле. К худу свят дух не приведет, все он творит к душевной пользе избрáнных людей, некупленных первенцев Богу и агнцу.
— Не моги роптать, отец Анатолий, — внушительно сказал ему Израиль. — Воля святого владыки. Он
лучше нас знает, что нам потребно и что излишне. Всякое
дело от великого до малого по его рассуждению строится, и нам судить об его воле не подобает.
— Только, чур, наперед уговор, — начал молчавший Орошин. — Ежель на чем порешим, кажду малость делать сообща, по совету, значит, со всеми. Друг от дружки
дел не таить, друг дружке ножки не подставлять. Без того всем можно разориться, а ежели будем вести
дела вкупе, тогда и барыши возьмем
хорошие, и досыта насмеемся над Лебякиным, над Колодкиным и над зятьями Доронина.
— Никак вы с ума сошли, Никита Федорыч! — вскочив со стула, вскричал Марко Данилыч. — По миру нас хотите пустить?.. Ограбить?.. И себя разорите и нас всех!..
Хорошее ли
дело с ближними так поступать?
Мельницу имел, торговым
делом занимался, говядиной по базарам промышлял, барыши бирал
хорошие и жил с семьей припеваючи.
— Один я не вскрою, — громко сказал Патап Максимыч. — Другое
дело, когда будет налицо́ Авдотья Марковна… И тогда надо будет вскрыть при сторонних, а еще бы
лучше при ком из начальства, наветов бы после не было.
— Благодарю покорно, матушка, премного довольны остаемся на вашем угощенье. Много об нас не хлопочите, что на столе, тому и рады, — сказал Патап Максимыч. —
Лучше теперь про
дела потолкуем. Помянули вы, что работники расчета требуют. Нешто летние работы все кончены?..
Конечно, мог бы я на вас пожаловаться и начальство вас по головке не погладило бы, только этого делать не хочу; по-мо́ему, не в пример
лучше покончить
дело добрым порядком.
— А вы не всяко лыко в строку, — хладнокровно и спокойно сказал им Патап Максимыч. — Зато ведь и не оставляет вас Марко Данилыч. Сейчас заходил я в вашу стряпущую, посмотрел, чем кормят вас. Такую пищу, братцы, не у всякого хозяина найдете. В деревне-то живучи, поди, чать, такой пищи и во сне не видали… Полноте пустое городить… Принимайтесь с Богом за
дело, а для́ ради моего приезда и первого знакомства вот вам красненькая. Пошабашивши, винца испейте. Так-то будет
лучше.
— Ничего, поп
хороший, — отвечал ямщик на вопрос ее. — Обстоятельный, хвалят его. До денег охоч, да уж это поповское
дело, на том уж они все стоят. У них ведь толстый карман святее угодников. Обойди весь вольный свет — бессребреника меж попами не сыщешь. А здешнего похваляют — добрый, слышь.
Промолчал отец Прохор. Не пускался он с Аграфеной Петровной в откровенности, боясь, чтобы коим грехом его слова не были перенесены в барский дом. Конечно, Дуня обещалась не оставлять его своей помощью, однако ж
лучше держать себя поопасливей — береженого и Бог бережет. А
дело, что началось насчет хлыстов, еще кто его знает чем кончится.