Неточные совпадения
По съеме на откуп казенных вод Мокею Данилычу, до той поры как с ловцами рядиться, гулевых
дней оставалось недели с
три.
Дня три везли до вольной воды на санях съестные припасы, дрягалки, кротилки, чекмари́ и ружья.
Только что получил он письмо, тотчас же снарядился в путь-дорогу — сам поехал на Керженец, сам все
дело обделал; и накануне Лазарева воскресенья на двор Смолокурова въехали
три скитские кибитки, нагруженные старицей Макриной да пятью бéлицами.
Когда рыбный караван приходит к Макарью, ставят его вверх по реке, на Гребновской пристани, подальше ото всего, чтоб не веяло на ярманку и на другие караваны душком «коренной». Баржи расставляются в
три либо в четыре ряда, глядя по тому, сколь велик привоз. На караван ездят только те, кому
дело до рыбы есть. Поглядеть на вонючие рыбные склады в несколько миллионов пудов из одного любопытства никто не поедет — это не чай, что горами навален вдоль Сибирской пристани.
— Все едино! Известно, им все едино, ихни же солдаты крайни пароходы обкрадывают…
Трех рабочих еще туда поставь, караул бы был бессменный:
день и ночь караулили бы.
— То-то вот и есть, — жалобно и грустно ответил рабочий. — Ведь десять-то ден мало-мальски
три целковых надо положить, да здесь вот еще четыре
дня простою. Ведь это, милый человек, четыре целковых — вот что посуди.
— Эх, горе-то какое! — вздохнул Сидорка. — Ну ин вот что: сапоги-то, что я в Казани купил,
три целкача дал, вовсе не хожены. Возьми ты их за пачпорт, а деньги, ну их к бесу — пропадай они совсем, подавись ими кровопийца окаянный, чтоб ему ни
дна, ни покрышки.
— Мне всего
три целковых получки… А как засадят, так в самом
деле накладно будет… Дороже обойдется… Я сбегу.
То-то и есть: молодые-то люди что новы горшки — то и
дело бьются, а наш-от старый горшок хоть берестой повит, да
три века живет.
— Прочить в черницы, точно, не прочила, — сказал Петр Степаныч. — Я ведь каждый год в Комарове бываю, случалось там недели по
три, по четыре живать, оттого ихнюю жизнь и знаю всю до тонкости. Да ежели б матушке Манефе и захотелось иночество надеть на племянницу, не посмела бы. Патап-от Максимыч не пожалел бы сестры по плоти, весь бы Комаров вверх
дном повернул.
«Вот если бы пуда в
три осетра вытянули, — он говорил, — либо белугу, тогда бы
дело иное, а это что?
Верст из-за полутораста и больше пешком сходилась к тому
дню нищая братия, водой из-за
трех — и четырехсот верст проплывала она.
— С тобой?.. А ведь мы думали… Да как же это с тобой? Ты ведь один на
три, что ли,
дня поехал. И не простился даже путем, сама до ворот тебя провожала… Я ведь помню хорошо, — говорила мать Таисея.
По
три года каждым летом в Комарове он гащивал. Каждый Божий
день увещал, уговаривал ее повенчаться, каждый раз обещалась она, но до другого года откладывала. А как после дедовой кончины сам себе хозяином стал, наотрез ему отказала. «Побáловались и шабаш, — она молвила, — и мне, и тебе свой путь-дорога, ищи невесту хорошую». Пугала, что будет злою женой, неугодливой.
— Его-то и надо объехать, — сказал Смолокуров. — Видишь ли,
дело какое. Теперь у него под Царицыном
три баржи тюленьего жиру. Знаешь сам, каковы цены на этот товар. А недели через две, не то и скорее, они в гору пойдут. Вот и вздумалось мне по теперешней низкой цене у Меркулова все
три баржи купить. Понимаешь?
Сегодня по рублю по двадцати даю, а может,
дня через
три и рубля не дам.
Хотел было Доронин подробнее про тюленя расспросить, но вспомнил слова Смолокурова. «Кто его знает, этого Веденеева, — подумал он, — мягко стелет, а пожалуй, жестко будет спать, в самом
деле наврет, пожалуй, короба с
три. Лучше покамест помолчать».
Но не спокойно жилось постояльцу:
дня два-три пробудет в Царицыне и поплывет вниз по Волге до Черного Яра, так день-другой поживет, похлопочет и спешит воротиться в Царицын.
— И место одно, и
дело одно, и во всех
трех письмах писано одно, — подтвердил Корней. — А скоро ль штафета пойдет?
—
Дня три не видались, — ответила Дуня.
Только что ушли Марко Данилыч с Дуней от Дорониных, воротился с почты Дмитрий Петрович. Прочитали письмо меркуловское и разочли, что ему надо быть
дня через
три, через четыре. Такой срок Лизавете Зиновьевне показался чересчур длинным, и навернулись у ней на глазах слезы. Заметил это отец и шутливо спросил...
— Дмитрий-от Петрович? Да как вам доложить —
дня за
три либо за четыре до первого Спаса туда прибыли. Теперь вот уж без малого месяц, — сказал Флор Гаврилов.
— Теперь нет, а
дня через два либо через
три будет довольно, — ответил Меркулов. — Я сам от Царицына ехал при тюлене, только в Казани сел на пароход, чтоб упредить караван, оглядеться до него у Макарья, ну и к ценам приноровиться.
— Узнавать-то нечего, не стоит того, — ответил Морковников. — Хоша ни попов, ни церкви Божьей они не чуждаются и, как служба в церкви начнется, приходят первыми, а отойдет — уйдут последними; хоша раза по
три или по четыре в году к попу на дух ходят и причастье принимают, а все же ихняя вера не от Бога. От врага наваждение, потому что, ежели б ихняя вера была прямая, богоугодная, зачем бы таить ее? Опять же тут и волхвования, и пляска, и верченье, и скаканье. Божеско ли это
дело, сам посуди…
— Зачем торопиться, Василий Петрович?.. Баржи мои еще
дня через два либо через
три прибегут. Успеем, — сказал Меркулов.
— Нет уж, лучше подождем денька-то
три, — молвил Никита Федорыч. —
Дело ведь не убежит, а я меж тем на Гребновской и сам побываю.
—
Дня через
три все покончим. Потерпите немножко, — стоял на своем Никита Федорыч.
— А ежели через три-то
дня цены поднимутся? — спросил Морковников.
— О, уж я и сама не знаю, Петенька! — покорно молвила Фленушка. — Уезжай ты, голубчик мой милый, уезжай отсюда
дня на
три… Дружочек, прошу тебя, мой миленький!.. Богом тебя прошу…
— Да ведь я
дня на
три сюда, не больше, — сказал Самоквасов. — Думал на постоялом дворе пристать, а у вас в харчевне перекусить только маленько.
Торговля не Бог знает какие барыши ей давала, но то было тетке Арине дороже всего, что она каждый
день от возвращавшихся с работ из города сосновских мужиков, а больше того от проезжих, узнавала вестей по
три короба и тотчас делилась ими с бабами, прибавляя к слухам немало и своих небылиц и каждую быль красным словцом разукрашивая.
Дня через
три отправил он на баржу Марка Данилыча короба с книгами. Медной полушки никогда не упускал Смолокуров и потому наперед заявил Герасиму Силычу, что при случае вычтет с него какую следует плату за провоз клади и за проезд его самого.
Дня через
три по приезде в Сосновку Герасим Силыч, разобрав купленные книги и сделав им расценку, не дожидаясь записки Марка Данилыча, поехал к нему с образами Марка Евангелиста и преподобной Евдокии и с несколькими книгами и рукописями, отобранными во время дороги Смолокуровым.
Три деньги тебе в
день — куда хочешь, туда и
день, сыт крупой, пьян водой, помирай как умеешь, только не на лавке под святыми, а в чистом поле, под ясным небом.
На четвертый
день рано поутру видим — одна за другой выплывают
три посудины, а какие — разглядеть не можем — далеко…
И вот, подумаешь, судьба-то что делает: не прошло двух годов, как этот самый Зерьян сряду
дня по
три в ногах у меня валялся, чтобы похлопотал за него у хана.
— Тебя-то зачем нелегкая сюда принесла? Ты-то зачем, покинувши
дела, помчался с этим проходимцем? Слушал я его, насказал сказок с
три короба, только мало я веры даю им. Ты-то, спрашиваю я, ты-то зачем пожаловал? В такое горячее время… Теперь, пожалуй, там у нас все
дело станет.
— Ни вечером на сон грядущий, ни поутру, как встанет, больше
трех поклонов не кладет и то кой-как да таково неблагочестно. Не раз я говорила ей, не годится, мол, делать так, а она ровно и не слышит, ровно я стене говорю. Вам бы самим, Марко Данилыч, с ней поговорить. Вы отец, родитель, ваше
дело поучить детище. Бог взыщет с вас, ежели так оставите.
Первый Спас на дворе — к Макарью пора. Собрался Марко Данилыч без дочери и поселился на Гребновской пристани в своем караване. Нехорошо попахивало, да Марку Данилычу это нипочем — с малых лет привык с рыбой возиться.
Дня через два либо через
три после его приезда пришел на Гребновскую огромный рыбный караван. Был он «Зиновья Доронина с зятьями».
— К примеру я вам про себя говорил. А ежели б у меня своего капитала не тридцать тысяч, а
три миллиона было, а векселей-то с меня не взяли, тогда бы наследникам моим и прятать ваших денег не было надобности. «Тятенькины», да и
дело с концом. Вот оно что!
— Нашу тайну через
три либо четыре
дня на фонарных столбах можно будет всякому читать… А вам, пожалуй, сию ж минуту открою ее. Вот она, — сказал Меркулов, подавая Марку Данилычу приготовленное к печати объявление о ценах. — Извольте читать.
В самом
деле, Меркулов с Веденеевым на вырученные деньги тотчас накупили азиатских товаров, а потом быстро распродали их за наличные калмыкам и по киргизской степи и в какие-нибудь
три месяца оборотили свой капитал. Вырученные деньги в степях же остались — там накупили они пушного товара, всякого сырья, а к Рождеству распродали скупленное по заводам. Значит, еще оборот.
— Не хады, Марка Данылыш, не хады, — схватив за руку Смолокурова, торопливо заговорил Субханкулов. — Карашá
дела — карашá сделам.
Три тысячи дай.
— Два у нас было самовара; раза по
три да по четыре на дню-то чаи распивали.
Лекарь жил на самой набережной. Случилось, что он был дома, за обедом сидел. Ни за какие бы коврижки не оставил он неконченную тарелку жирных ленивых щей с чесноком, если бы позвали его к кому-нибудь другому, но теперь
дело иное — сам Смолокуров захворал; такого случая не скоро дождешься, тут столько отвалят, что столько с целого уезда в
три года не получишь. Сбросив наскоро халат и надев сюртук, толстенький приземистый лекарь побежал к Марку Данилычу.
И устлали соломой улицу, хоть она травой поросла и в целый
день по ней разве две либо
три телеги, бывало, проедут.
После «великого собора» сторонние люди
дня три еще прогостили в Луповицах, а на четвертый стали расходиться и разъезжаться.
Когда собравшиеся в дорогу сидели за прощальной трапезой, привезли почту. Николай Александрович новое письмо от Денисова получил. Писал тот, что его опять задержали
дела и что приедет он в Луповицы не раньше как через неделю после Успенья, зато прогостит недели
три, а может, и месяц. Все были рады, а кормщик обещал, только что приедет он, повестить о том всех Божьих людей. И за то были ему благодарны.
Всех чуждается Дуня, бо́льшую часть
дня запершись сидит в отведенной ей комнатке, а встретится с кем, сама речей не заводит, спросят у нее о чем-нибудь — промолвит отрывисто слова два-три, а в разговоры не вступит. Такая в ней перемена заботила Луповицких, особенно Марью Ивановну.
Три праздника в один
день сошлись: Велика-Пречиста — разговенье, сельский храмовой праздник и «дожинки».
Неточные совпадения
Бывало, он еще в постеле: // К нему записочки несут. // Что? Приглашенья? В самом
деле, //
Три дома на вечер зовут: // Там будет бал, там детский праздник. // Куда ж поскачет мой проказник? // С кого начнет он? Всё равно: // Везде поспеть немудрено. // Покамест в утреннем уборе, // Надев широкий боливар, // Онегин едет на бульвар, // И там гуляет на просторе, // Пока недремлющий брегет // Не прозвонит ему обед.
Он иногда читает Оле // Нравоучительный роман, // В котором автор знает боле // Природу, чем Шатобриан, // А между тем две,
три страницы // (Пустые бредни, небылицы, // Опасные для сердца
дев) // Он пропускает, покраснев, // Уединясь от всех далеко, // Они над шахматной доской, // На стол облокотясь, порой // Сидят, задумавшись глубоко, // И Ленский пешкою ладью // Берет в рассеянье свою.
Они хранили в жизни мирной // Привычки милой старины; // У них на масленице жирной // Водились русские блины; // Два раза в год они говели; // Любили круглые качели, // Подблюдны песни, хоровод; // В
день Троицын, когда народ // Зевая слушает молебен, // Умильно на пучок зари // Они роняли слезки
три; // Им квас как воздух был потребен, // И за столом у них гостям // Носили блюда по чинам.
Отъезда
день давно просрочен, // Проходит и последний срок. // Осмотрен, вновь обит, упрочен // Забвенью брошенный возок. // Обоз обычный,
три кибитки // Везут домашние пожитки, // Кастрюльки, стулья, сундуки, // Варенье в банках, тюфяки, // Перины, клетки с петухами, // Горшки, тазы et cetera, // Ну, много всякого добра. // И вот в избе между слугами // Поднялся шум, прощальный плач: // Ведут на двор осьмнадцать кляч,
В три-четыре недели он уже так набил руку в таможенном
деле, что знал решительно все: даже не весил, не мерил, а по фактуре узнавал, сколько в какой штуке аршин сукна или иной материи; взявши в руку сверток, он мог сказать вдруг, сколько в нем фунтов.