Неточные совпадения
— Вы у меня в дому все едино, что братня жена, невестка
то есть. Так и
смотрю я на вас, Дарья Сергевна… Вы со мной да с Дуней — одна семья.
Дома совсем не
то: в немногих купеческих семействах уездного городка ни одной девушки не было, чтобы подходила она к Дуне по возрасту, из женщин редкие даже грамоте знали; дворянские дома были для Дуни недоступны — в
то время не только дворяне еще, приказный даже люд, уездные чиновники,
смотрели свысока на купцов и никак не хотели равнять себя даже с
теми, у кого оборотов бывало на сотни тысяч.
— С тетей-то и дома насиделась бы, — молвил Марко Данилыч. — Коль на месте сидеть, так незачем было и на ярманку ехать… Не на
то привезена, чтоб взаперти сидеть. Людей надо
смотреть, себя показывать.
С теплым, добрым участьем
смотрела она
то на таявшего в безмолвье Самоквасова,
то на рдевшую от его взглядов Авдотью Марковну.
— Народец-от здесь продувной! — поднимаясь с места, сказал Веденеев. —
Того и норовят, чтобы как-нибудь поднадуть кого… Не
посмотреть за ними, такую тебе стерлядь сготовят, что только выплюнуть… Схожу-ка я сам да выберу стерлядей и ножом их для приметы пристукну. Дело-то будет вернее…
Разгорелись глаза у Марка Данилыча.
То на Орошина взглянет,
то других обведет вызывающим взглядом. Не может понять, что бы значили слова Орошина. И Седов, и Сусалин хоть сами тюленем не занимались, а цены ему знали. И они с удивленьем
посматривали на расходившегося Орошина и
то же, что Марко Данилыч, думали: «Либо спятил, либо в головушке хмель зашумел».
Хранить родство, помогать по силе возможности сродникам по
тем местам считается великой добродетелью, а на
того, кто удаляется от родных, близких ли, дальних ли,
смотрят как на недоброго человека.
Сумрачен, пасмурен вышел и тихо пошел, не размышляя куда и зачем. Молча и дико
смотрит вокруг, и все ему кажется в желтом каком-то тумане. Шумный говор, громкие крики людей, стук и скрип тяжело нагруженных возов, резкий пронзительный стук целых обозов с железом — не слышны ему. Холод по телу его пробегал, хоть знойный полдень в
то время пало́м пáлил.
— То-то, ты у меня
смотри, — молвил Смолокуров.
И она, и Лизавета Зиновьевна со слезами немой благодарности
смотрели на Дмитрия Петровича, а Наташа с каким-то величавым самодовольством поглядывала
то на мать,
то на сестру и будто говорила ясными взорами: «Что?
Трижды, со щеки на щеку, расцеловался с Дмитрием Петровичем Зиновий Алексеич. Весел старик был и радошен. Ни с
того ни с сего стал «куманьком» да «сватушкой» звать Веденеева, а
посматривая, как он и Наташа друг на дружку поглядывают, такие мысли раскидывал на разуме: «Чего еще тянуть-то? По рукам бы — и дело с концом».
А до
тех пор он нарочно не
смотрел на часы, чтоб как-нибудь затянуть время, не знать его…
— Да ты стой!.. Стой, говорят тебе!.. Все кости переломал, — изо всей мочи кричит Меркулов, не понимая, с чего это Веденеев вздумал на нем пробовать непомерную свою силу. — Разденешься ли ты?..
Посмотри, как меня всего перепачкал… Ступай в
ту комнату, переоденься… На вот тебе халат, да и мне по твоей милости надо белье переменить.
В
то самое время, когда, утомленный путем, Самоквасов отдыхал в светелке Ермила Матвеича, Фленушка у Манефы в келье сидела. Печально поникши головой и облокотясь на стол, недвижна была она: на ресницах слезы, лицо бледнехонько, порывистые вздохи трепетно поднимают высокую грудь. Сложив руки на коленях и склонясь немного станом, Манефа нежно, но строго
смотрела на нее.
— Нет, матушка. В Казани я с весны не бывал, с весны не видел дома родительского… Да и что смотреть-то на него после дедушки?.. Сами изволите знать, каковы у нас с дядей дела пошли, — отвечал Петр Степаныч. — В Петербург да в Москву ездил, а после
того без малого месяц у Макарья жить довелось.
— То-то,
смотри, — молвил ему Петр Степаныч, ставши возле колодца у водопойной колоды. — Ненароком проболтаешься — беда.
Даже на
то, что старой вере она не последует,
смотрела снисходительно и, говоря с Марком Данилычем, высказывала убеждение, что хорошие люди во всякой вере бывают и что Господь, видя добродетели Марьи Ивановны, не оставит ее навсегда во
тьме неверия, но рано или поздно обратит ее к древлему благочестию.
Глядя на его тонкого сунка черный кафтан и на пуховую шляпу, а пуще всего
посматривая на возá, мелким бесом они рассыпались перед Чубаловым, называя бывшего Гараньку
то Герасимом Силычем,
то «почтенным»,
то даже «вашим степенством».
Та, закрыв лицо передником, тихо, безмолвно заплакала. Молчит и Абрам, сумрачно
смотрит на брата, ровно черная туча.
— У меня только и есть надежды, что на его милость.
Тем только и живу, — слезным, умиленным взором
смотря на иконы, ответила Пелагея. — Не надеялись бы мы с Абрамом на милость Божию, давно бы сгибли да пропали…
Сколько ни заговаривал дядя с братáнишнами, они только весело улыбались, но ни
та ни другая словечка не проронила. Крепко держа друг дружку за рубашки, жались они к матери,
посматривали на дядю и посмеивались старому ли смеху, что под лавкой был, обещанным ли пряникам, Господь их ведает.
Посмотрел Марко Данилыч, видит — одни не при нем писаны, другие что-то больно мудрены… Несколько путешествий попалось, историй. Вспомнил, что Дунюшкин учитель такие советовал ей покупать, вспомнил и
то, что она их любит. Отобрал дюжины две, спросил у Чубалова...
Бой подростков меж
тем разгорается. Старые люди степенные встают с луговины
посмотреть на свою молодежь, удалых бойцов похваливают, неудатных подзадоривают...
— Как обрадовали вы нас посещеньем своим, Марья Ивановна, — сидя за чайным столом, с доброй веселой улыбкой говорил Марко Данилыч. — А Дуня-то, моя Дуняшка-то, поглядите-ка, ровно из мертвых воскресла… А
то ведь совсем было извелась.
Посмотрите на нее, матушка, такая ли в прошлом году была, у Макарья тогда?
— Не верите мне, так у Корнея Евстигнеича спросите, — сказал на
то Хлябин. — Не я один про Мокея Данилыча ему рассказывал, и
тот казак, с коим мы из полону вышли,
то же ему говорил. Да, опричь казака, есть и другие выходцы в Астрахани, и они
то же самое скажут. А когда вышли мы на Русь, заявляли о себе станичному атаману. Билеты нам выдал. Извольте
посмотреть, — прибавил Хлябин, вынимая бумагу из-за пазухи.
— Когда корабль соберется, когда властью и велением духа будут собраны люди Божьи во едино место в сионскую горницу, — ответила Варенька, — если будет на
то воля Божия, и тебя допустят
посмотреть и послушать, хоть ты пока еще и язычница… Кто знает? Может быть, даже слово будет к тебе. Редко, а это иногда бывает.
— То-то,
смотри, — молвила Варенька. — Не только не называй его, даже в мыслях не держи скверных имен его. Не
то станет он в твоей душе сеять соблазны. Возбудит подозренье и недоверие… Будешь тогда навеки лишена ангельских лобзаний.
— Хорошенько надо
смотреть за ним, с глаз не спускать, — молвил на
то Николай Александрыч. — А без Софронушки нельзя обойтись, велика в нем благодать — на соборах ради его на корабль дух свят скоро нисходит. Не для словес на святой круг принимаем его, а
того ради, что при нем благодать скорее с неба сходит.
— Без надежной поруки
того дела открыть тебе нельзя, — сказал Созонович. — Нельзя и в соборе праведных оставаться. Оставьте нас, Дмитрий Осипыч. Одно могу позволить вам —
посмотрите, чем занимаемся мы, слушайте, что читаем… Кого же, однако, ставите порукой, что никому не скажете о нашей тайне, хотя бы до смертной казни дошло?
—
Смотри, егоза, не больно сорочи́, не
то тако словцо при народе скажу, что до утра не прочихаешься, — огрызнулся драчливый вдовец.
— Здесь сионская горница, — сказала Марья Ивановна. — Такая же, в какой некогда собраны были апостолы, когда сошел на них дух святый. И здесь увидишь
то же самое.
Смотри, — продолжала она, подходя с Дуней к картине «Излияние благодати».
— Нельзя. На
то условие. А в нем что? Извольте-ка
посмотреть.
Смотрит… Нет, это не сонная греза, не таинственное виденье. Совсем не
то, что видала она в минуты восторга в сионской горнице и что являлось ей в тиши полуночного часа, когда предавалась она созерцанию.
С
той минуты, как случилась с ней перемена, не могла она равнодушно
смотреть на женщину, завлекшую ее в новую веру, на
ту, кого еще так недавно звала своим светом и радостью, говоря: «При вас я ровно из забытья вышла, а без вас и день в тоске, и ночь в тоске, не глядела б и на вольный свет».
Поглядывая из-за своих запотелых и дождем закрапленных окон, она
то и дело
посматривала на дом Сивкова.
— Ну, вот и с дочкой увиделись. Теперь надо успокоиться, не
то, пожалуй, утомитесь, и тогда вам хуже будет. Заснуть извольте-ка. А вы, Авдотья Марковна, со мной пожалуйте. Сосните хорошенько, Марко Данилыч, успокойтесь. Дочка приехала в добром здоровье, теперь нет вам ни тревоги, ни заботы из-за нее. Будьте спокойнее духом — это вам полезно. Прощайте, до свиданья. Завтра навещу;
смотрите же, будьте у меня молодцом.
— То-то,
смотрите. У меня на этот счет строго. Высшее начальство обратило внимание на вашего брата. А
то и в самом деле очень много уж воли вы забрали, — проговорил, нахмурясь, городничий. — Так подайте объявление, а в день похорон я побываю у вас вот с господином стряпчим да еще, может быть, кое с кем из чиновных. А что дочь покойника?
Патап Максимыч пристально
посмотрел на нее. А у ней взгляд ни дать ни взять такой же, каков бывал у Марка Данилыча. И ноздри так же раздуваются, как у него, бывало, когда делался недоволен, и глаза горят, и хмурое лицо багровеет — вся в отца. «Нет, эту девку прибрать к рукам мудрено, — подумал Чапурин. — Бедовая!.. Мужа будет на уздечке водить. На мою покойницу, на голубушку Настю смахивает, только будет покруче ее. А
то по всему Настя, как есть Настя».
— Пойдем в
те комнаты, надо мне на ребяток моих
посмотреть, не расшалились ли; да и спать уж пора их укладывать.
Медленно встала Дуня и пошла за подругой.
Посмотрели они на детей;
те играли с детьми Колышкина и держали себя хорошо. После
того Аграфена Петровна пошла с Дуней в гостиную. Сели они там.
Которые были из других местов,
тех высылали на родину, и велено было за ними
смотреть, чтоб оттоль никуда не отлучались.
Но, должно быть, вспоминая свою молодость, сквозь пальцы
смотрят они на девичьи забавы и такие наставленья дают дочерям: «Любись с дружком как знаешь, только чтоб позору на честно́й родительский дом от
того не было.
Смотрит Василий Борисыч на Лизавету Трофимовну — такая она беленькая, такая чистенькая и миловидная, что другие девушки перед ней уроды уродами. И приемы у отецкой дочери не
те, что у
тех, и все обхожденье, — с первого же взгляда видно, что не в избе она росла, не в деревне заневестилась. Руки нежные, не как у деревенских чупах, тотчас видно, что никогда Лизаветины руки черной работой не бывали огрублены.
— Вина тогда, Асафушка, будет у тебя вволю. В город поедем, по трактирам станем угощаться. А какие, братец ты мой, там есть любавушки,
посмотреть только на них, так сто рублей не жаль, не
то что наши деревенские девки, — говорил Илья осиповскому токарю.
Неточные совпадения
Он в
том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, // В окно
смотрел и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В одном нашел тетрадь расхода, // В другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, // В иные книги не глядел.
Решась кокетку ненавидеть, // Кипящий Ленский не хотел // Пред поединком Ольгу видеть, // На солнце, на часы
смотрел, // Махнул рукою напоследок — // И очутился у соседок. // Он думал Оленьку смутить, // Своим приездом поразить; // Не тут-то было: как и прежде, // На встречу бедного певца // Прыгнула Оленька с крыльца, // Подобна ветреной надежде, // Резва, беспечна, весела, // Ну точно
та же, как была.
Шум, хохот, беготня, поклоны, // Галоп, мазурка, вальс… Меж
тем // Между двух теток, у колонны, // Не замечаема никем, // Татьяна
смотрит и не видит, // Волненье света ненавидит; // Ей душно здесь… Она мечтой // Стремится к жизни полевой, // В деревню, к бедным поселянам, // В уединенный уголок, // Где льется светлый ручеек, // К своим цветам, к своим романам // И в сумрак липовых аллей, // Туда, где он являлся ей.
«Так ты женат! не знал я ране! // Давно ли?» — «Около двух лет». — // «На ком?» — «На Лариной». — «Татьяне!» // «Ты ей знаком?» — «Я им сосед». — // «О, так пойдем же». Князь подходит // К своей жене и ей подводит // Родню и друга своего. // Княгиня
смотрит на него… // И что ей душу ни смутило, // Как сильно ни была она // Удивлена, поражена, // Но ей ничто не изменило: // В ней сохранился
тот же тон, // Был так же тих ее поклон.
Во дни веселий и желаний // Я был от балов без ума: // Верней нет места для признаний // И для вручения письма. // О вы, почтенные супруги! // Вам предложу свои услуги; // Прошу мою заметить речь: // Я вас хочу предостеречь. // Вы также, маменьки, построже // За дочерьми
смотрите вслед: // Держите прямо свой лорнет! // Не
то… не
то, избави Боже! // Я это потому пишу, // Что уж давно я не грешу.