Неточные совпадения
На иные дела гусаров нельзя посылать — их берег Поташов, а надо же бывало иной раз кому
язык мертвой петлей укоротить, у кого воза
с товарами властной рукой отбить, кого в стену замуровать, кого в пруд послать карасей караулить.
Много бранили ее, бывало дело — и колачивали, но, возверзая печаль на Господа, мирилась она
с оскорбителями, а работать
языком все-таки не переставала.
«При старейших молчание, премудрейшим послушание…» А я намедни стала было ее уговаривать маленько
с пристрастием, про турлы́-мурлы́ молвила ей, а она мне
язык высунула…
Долго думала Дарья Сергевна, как бы делу помочь, как бы, не расставаясь
с Дуней, год, два, несколько лет не жить в одном доме
с молодым вдовцом и тем бы заглушить базарные пересуды и пущенную досужими
языками городскую молву. Придумала наконец.
Двугривенный развязал
язык одному писцу, узнал от него Марко Данилыч, что лучше побывать вечерком, потому что капитан
с праздника раньше шести часов не воротится, да и то будет «устамши».
И не было в них притворства, никогда
с их
языка не сходило лживого слова.
И остался племянник у дяди до по́лночи, говорил
с ним о делах своих и намереньях, разговорился и
с сестрицами, хоть ни той, ни другой ни «ты» сказать, ни «сестрицей» назвать не осмелился. И хотелось бы и бояться бы, кажется, нечего, да тех слов не может он вымолвить; язык-от ровно за порогом оставил.
Только уж, сделай милость, ни
с кем про это дело и
языка не распускай.
— Полно дурить-то. Ах ты, Никита, Никита!.. Время нашел! —
с досадой сказал Веденеев. — Не шутя говорю тебе: ежели б она согласна была, да если бы ее отдали за меня, кажется, счастливее меня человека на всем белом свете не было бы… Сделай дружбу, Никита Сокровенный, Богом прошу тебя… Самому сказать —
язык не поворотится… Как бы знал ты, как я тебя дожидался!.. В полной надежде был, что ты устроишь мое счастье.
— Как возможно мне врать вашему степенству? — скорбно и даже обидчиво промолвил Терентий Михайлов. — Помилуйте!.. Сколько годов
с вашим братцем мыкали мы подневольную жизнь, и вдруг я стану врать!.. Да сам Господь того не попустит!.. Всего мы
с Мокеем Данилычем нагляделись, всего натерпелись… Как же поворотится у меня
язык сказать неправду?
— Вот нужно было! — молвил
с досадой Марко Данилыч. — Языки-то больно долги у вас там! Говорили бы да оглядывались, а то
с дуру, как
с дубу.
— Целый год об этом только и думаю, —
с увлеченьем ответила Дуня. — Сердцем жажду, душой алчу, умом горю, внутреннее чувство устремляет меня к исканию истины, — говорила она
языком знакомых ей мистических книг.
Мемнон был скор на
язык, молвил владыке нечто неугодное, и
с той поры черная полоса началась в его жизни.
— Василий знает дорогу, его на козлы, а Степановну либо Матрену в тарантас. Вместе
с Дунюшкой и приедут. Не будет тогда глупых речей, не из чего будет анафемам поганые
языки свои разнуздывать.
Не лучше Марку Данилычу. Правая сторона совсем отнялась, рот перекосило,
язык онемел. Хочет что-то сказать, но только мычит да чуть-чуть маячит здоровой рукой. Никто, однако, не может понять, чего он желает. Лекарь объявил Дарье Сергевне, что, если и будет ему облегченье, все-таки он
с постели не встанет и до смерти останется без
языка.
Языком мы
с ним города берем, а подойдет дело, сейчас и отлынивать.
— Да хоть бы новые язы́ки… Говорил я тебе про них, — сказал Егор Сергеич. — Приходят в восторг неописанный, чувствуют наитие и пророчествуют. И когда говоришь новыми язы́ки, такое бывает в душе восхищение, что его ни
с чем и сравнить нельзя. На небесах тогда себя чувствуешь, в невозмутимом блаженстве, все земное забываешь. На себе испытал и могу поистине о том свидетельствовать.
— Да,
с ним удар, — ответила Аграфена Петровна. — Без движенья лежит, без
языка, а кажется, в памяти. И вдруг еще это горе! И такое ужасное!
Наперед скажу — может он продлить год, пожалуй, и больше, но не поправится никогда и не встанет
с постели, до самой смерти останется без
языка, без движенья и даже почти без сознанья.
Высвободя здоровую руку и грустным тоскливым взором глядя на дочь, Марко Данилыч показывал ей на искривленное лицо, на
язык и на отнявшуюся половину тела.
С большим трудом тихим голосом сказал он...
— Знаю, что кондрашка тебя прихватил, еще на Унже пали мне о том вести, — говорил меж тем Корней Прожженный. — Что, язык-то не двигается?.. Ну да ничего — ты молчи, ваше степенство, а говорить я стану
с тобой. Было время — быком ревел, на нашего даже брата медведем рычал, а теперь, видно, что у слепого кутенка, не стало ни гласа, ни послушания.
— Когда
с Груней мы к нему приехали, был он без
языка и только одной рукой владел немножко. Груня поехала в Рязанскую губернию за дочерью его. И в тот день, как они воротились, другой удар случился
с ним. Так и покончил жизнь.
— Я Иваном-царевичем был, я сидел на завалинке и от слова до слова выслушивал девичьи речи, — сказал Петр Степаныч. — И
с того часу полюбил я вас всей душой моей. А все-таки ни в Комарове, ни в Нижнем потом на ярманке не смог к вам подступиться. Задумаешь словечко сказать, язык-то ровно замерзнет. Только бывало и счастья, только и радости, когда поглядишь на вас. А без того тоска, скука и мука.
Неточные совпадения
Адриатические волны, // О Брента! нет, увижу вас // И, вдохновенья снова полный, // Услышу ваш волшебный глас! // Он свят для внуков Аполлона; // По гордой лире Альбиона // Он мне знаком, он мне родной. // Ночей Италии златой // Я негой наслажусь на воле //
С венецианкою младой, // То говорливой, то немой, // Плывя в таинственной гондоле; //
С ней обретут уста мои //
Язык Петрарки и любви.
Я знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! // Могу ли их себе представить //
С «Благонамеренным» в руках! // Я шлюсь на вас, мои поэты; // Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, // Не все ли, русским
языком // Владея слабо и
с трудом, // Его так мило искажали, // И в их устах
язык чужой // Не обратился ли в родной?
Но, получив посланье Тани, // Онегин живо тронут был: //
Язык девических мечтаний // В нем думы роем возмутил; // И вспомнил он Татьяны милой // И бледный цвет, и вид унылый; // И в сладостный, безгрешный сон // Душою погрузился он. // Быть может, чувствий пыл старинный // Им на минуту овладел; // Но обмануть он не хотел // Доверчивость души невинной. // Теперь мы в сад перелетим, // Где встретилась Татьяна
с ним.
Татьяна то вздохнет, то охнет; // Письмо дрожит в ее руке; // Облатка розовая сохнет // На воспаленном
языке. // К плечу головушкой склонилась. // Сорочка легкая спустилась //
С ее прелестного плеча… // Но вот уж лунного луча // Сиянье гаснет. Там долина // Сквозь пар яснеет. Там поток // Засеребрился; там рожок // Пастуший будит селянина. // Вот утро: встали все давно, // Моей Татьяне всё равно.
Кто жил и мыслил, тот не может // В душе не презирать людей; // Кто чувствовал, того тревожит // Призрак невозвратимых дней: // Тому уж нет очарований, // Того змия воспоминаний, // Того раскаянье грызет. // Всё это часто придает // Большую прелесть разговору. // Сперва Онегина
язык // Меня смущал; но я привык // К его язвительному спору, // И к шутке,
с желчью пополам, // И злости мрачных эпиграмм.