Неточные совпадения
Из
любви к названой дочке приняла Дарья Сергевна на себя и хозяйство по дому Марка Данилыча, принимала его гостей, сама
с Дуней изредка к ним ездила, но черного платья и черного платка не сняла.
Ему, воспитанному в страхе Божием, было
с раннего младенчества внушено беззаветное уваженье к дедовским обычаям,
любовь к родине безграничная, честность ничем не колебимая, милосердие ко всякому бедному и несчастному.
Принятый
с лаской,
с участьем и бескорыстной родственной
любовью у Дорониных, он почувствовал, что нашел то, чего не знал, но чего давно искала душа его.
Изнывала Дуня в одиночестве,
с тех пор как проснулось ее сердце и неясной, еще не вполне сознаваемой
любовью впервые встрепенулось.
Так раздумывает сам
с собой, идучи из обители Бояркиных, Петр Степаныч… Старая
любовь долго помнится, крепче новой на сердце она держится: побледнел в его памяти кроткий, миловидный образ Дуни Смолокуровой, а Фленушки, бойкой, пылкой, веселой Фленушки
с мыслей согнать нельзя… Вспоминаются ночные беседы в перелеске, вспоминаются горячие ее поцелуи, вспоминаются жаркие ее объятия… «Ох, было, было времечко!..» — думает он.
Что бы
с тобой ни случилось, все покрою
любовью, все, все…
— Что ж? — покачав печально головою, сказала Манефа. — Не раз я тебе говорила втайне — воли
с тебя не снимаю… Втайне!.. Нет, не то я хотела сказать — из
любви к тебе, какой и понять ты не можешь, буду, пожалуй, и на разлуку согласна… Иди… Но тогда уж нам
с тобой в здешнем мире не видеться…
— Встань, моя ластушка, встань, родная моя, — нежным голосом стала говорить ей Манефа. — Сядь-ка рядком, потолкуем хорошенько, — прибавила она, усаживая Фленушку и обняв рукой ее шею… — Так что же? Говорю тебе: дай ответ… Скажу и теперь, что прежде не раз говаривала: «На зазорную жизнь нет моего благословенья, а выйдешь замуж по закону, то хоть я тебя и не увижу, но
любовь моя навсегда пребудет
с тобой. Воли твоей я не связываю».
Зачнет он, бывало, мне про
любовь свою рассказывать, зачнет меня уговаривать, бежала бы я
с ним, повенчалась бы, а я будто согласье даю, а сама потом в глаза ему насмеюсь.
О Фленушке задумался. «Отчего это она слова со мной не хотела сказать?.. Зачем заперлась, ставни даже закрыла? За какую провинность мою так осерчала?.. Кажется, я на все был готов — третье лето согласья добиваюсь, а она все со своей сухою
любовью… Надоел, видно, ей, прискучил… Или обнесли меня чем-нибудь?.. По обителям это как раз… На что на другое, а на сплетни да напраслину матери
с белицами куда как досужи!..»
— Говорить-то ты, точно, это говаривал, и я таковые твои речи слыхивала, да веры у меня что-то неймется им, —
с усмешкой молвила Фленушка. — Те речи у тебя ведь облыжные… Не раз я тебе говаривала, что
любовь твоя, ровно вешний лед — не крепка, не надежна… Жиденек сердцем ты, Петенька!..
Любви такой девки, как я, — тебе не снести… По себе поищи, потише да посмирнее. Что,
с Дуней-то Смолокуровой ладится, что ли, у тебя?
Распахнулась там занавеска… «Проснулась, встает моя дорогая… — думает Петр Степаныч. — Спроважу Ермила, к ней пойду… Пущай их там постригают!.. А мы?.. Насладимся
любовью и все в мире забудем. Пускай их в часовне поют! Мы
с нею в блаженстве утонем… Какая ножка у нее, какая…»
— Придумать не могу, чем мы ему не угодили, — обиженным голосом говорила она. — Кажись бы, опричь ласки да привета от нас ничего он не видел, обо всякую пору были ему рады, а он хоть бы плюнул на прощанье… Вот и выходит, что своего спасиба не жалей, а чужого и ждать не смей… Вот тебе и благодарность за
любовь да за ласки… Ну да Господь
с ним, вольному воля, ходячему путь, нам не в убыток, что ни
с того ни
с сего отшатился от нас. Ни сладко, ни горько, ни солоно, ни кисло… А все-таки обидно…
— Никогда, мой друг, не помышляйте о земной, страстной
любви к какому бы то ни было мужчине, —
с жаром заговорила Марья Ивановна.
Знайте, моя милая, и навсегда сохраните в памяти слова мои: девственность сближает нас
с ангелами,
с самим даже Богом, а земная страстная
любовь, особенно брачная жизнь, равняет
с бессловесными скотами.
Не орал Нефедыч, не сеял, а денежкам в мошне перевода у него не бывало, жил себе не тужил, у всех в
любви и почете был, о чем кого ни попросит, всяк ему
с радостью услужит, чем только сможет.
— Куда еще ему, родной? — улыбаясь и мягким, полным
любви взором лаская мальчика, сказала Пелагея Филиппьевна. — Разве
с будущего лета станет отец обучать помаленьку.
—
С вами-то? — воскликнул Смолокуров. — Да не то что в Фатьянку, хоть на край света… Опричь добра, Дуня от вас ничего не может набраться… Навсегда вам благодарен останусь, милостивая, добрая барышня, за вашу
любовь. За счастье почту, ежели Дунюшка при вас будет неотлучно…
Но чуть только взглянет на Дунюшку, ровно искра стрекнет у него в голове: «Его избавить — ее обездолить!..» Борьба застывшей
любви к брату
с горячей
любовью к дочери совсем одолела его.
— Как не знать дедушки Семенушки? — улыбнулась девочка. —
С тетушкой он в
любви да в совете, в келью к нам похаживает, божественны книги почитывает.
Предупреждал каждое мое желанье, а когда, бывало, по неуменью не так что скажу, научит так кротко,
с такою
любовью…
И вдруг перед самым тем часом, как должна она разорвать навсегда сердечные
с ним связи, воскресла в ее душе прежняя
любовь.
Ему нужен учитель — такой учитель, чтобы всем превосходил его: и умом, и знанием, и кротостью, и
любовью, и притом был бы святой жизни, радовался бы радостям учеников, горевал бы о горе их, болел бы сердцем обо всякой их беде, готов бы был положить душу за последнюю овцу стада, был бы немощен
с немощными, не помышлял бы о стяжаниях, а напротив, сам бы делился своим добром, как делились им отцы первенствующей церкви…
Будь он ангел, будь человек плоти и крови, все равно — со смирением и
любовью преклонилась бы она перед ним, и скажи ей то существо хоть одно слово привета, без малейшего сожаленья оставила бы она дом отца и его богатство,
с радостью и весельем устремилась бы к неведомому, мыслями и помышленьями отдалась бы ему и всю жизнь была бы его безответной рабой и верной ученицей, слила бы
с ним свою непорочную жизнь…
«Я покину их, покину и веру ихнюю, отброшу их, — думает она, — но тайну духовного супружества мне хочется узнать… Нежная
любовь, невыразимое словами счастье в здешней жизни и в будущей! Не останусь я
с ними, но эту тайну вынесу из корабля и к другому применю ее, кто полюбит меня сердцем и душою».
Только смотри, помни отцовский завет, чтобы это кольцо не распаялось, значит, изволь
с мужем жить до́веку в
любви и совете, как мы
с твоей матерью жили».
Вспомни нашу дружбу, нашу
с тобой дружбу и
любовь, и не забывай Луповиц и всего, что там узнала и чему научилась».
Неточные совпадения
Тоска
любви Татьяну гонит, // И в сад идет она грустить, // И вдруг недвижны очи клонит, // И лень ей далее ступить. // Приподнялася грудь, ланиты // Мгновенным пламенем покрыты, // Дыханье замерло в устах, // И в слухе шум, и блеск в очах… // Настанет ночь; луна обходит // Дозором дальный свод небес, // И соловей во мгле древес // Напевы звучные заводит. // Татьяна в темноте не спит // И тихо
с няней говорит:
Как грустно мне твое явленье, // Весна, весна! пора
любви! // Какое томное волненье // В моей душе, в моей крови! //
С каким тяжелым умиленьем // Я наслаждаюсь дуновеньем // В лицо мне веющей весны // На лоне сельской тишины! // Или мне чуждо наслажденье, // И всё, что радует, живит, // Всё, что ликует и блестит, // Наводит скуку и томленье // На душу мертвую давно, // И всё ей кажется темно?
Не ты ль,
с отрадой и
любовью, // Слова надежды мне шепнул?
Чей взор, волнуя вдохновенье, // Умильной лаской наградил // Твое задумчивое пенье? // Кого твой стих боготворил?» // И, други, никого, ей-богу! //
Любви безумную тревогу // Я безотрадно испытал. // Блажен, кто
с нею сочетал // Горячку рифм: он тем удвоил // Поэзии священный бред, // Петрарке шествуя вослед, // А муки сердца успокоил, // Поймал и славу между тем; // Но я, любя, был глуп и нем.
Адриатические волны, // О Брента! нет, увижу вас // И, вдохновенья снова полный, // Услышу ваш волшебный глас! // Он свят для внуков Аполлона; // По гордой лире Альбиона // Он мне знаком, он мне родной. // Ночей Италии златой // Я негой наслажусь на воле //
С венецианкою младой, // То говорливой, то немой, // Плывя в таинственной гондоле; //
С ней обретут уста мои // Язык Петрарки и
любви.