Неточные совпадения
— Да чтой-то ты, Анисья Терентьевна?.. Помилуй, ради Христа, с чего ты взяла такие
слова мне говорить? — взволнованным голосом, но решительно
сказала ей на то Дарья Сергевна. — Что тебе за дело? Кто просит твоих советов да поучений?
Краем уха слушала россказни мастерицы про учьбу́ ребятишек, неохотно отвечала ей на укоры, что держит Дуняшу не по старинным обычаям, но, когда
сказала она, что Ольга Панфиловна срамит ее на базаре, как бы застыла на месте,
слова не могла ответить… «В трубы трубят, в трубы трубят!» — думалось ей, и, когда мастерица оставила ее одну, из-за густых ресниц ее вдруг полилися горькие слезы.
А Дарья Сергевна хоть и радехонька речам Марка Данилыча, но хмурится, будто ей неприятную весть
сказал он. Не молвила ни единого
слова.
— Кто смеет
сказать про вас что-нибудь нехорошее?.. — вскликнул Марко Данилыч и, быстро вскочив с дивана, зашагал по горнице крупными шагами. — Головы на плечах не унесет, кто посмеет
сказать нехорошее
слово!
— Вестимо, не тому, Василий Фадеич, — почесывая в затылках, отвечали бурлаки. — Твои
слова шли к добру, учил ты нас по-хорошему. А мы-то, гляди-ка, чего сдуру-то наделали… Гля-кась, како дело вышло!.. Что теперича нам за это будет? Ты, Василий Фадеич, человек знающий, все законы произошел,
скажи, Христа ради, что нам за это будет?
Ровно кольнуло что Марка Данилыча. Слегка нахмурился он, гневно очами сверкнув, но не ответил ни
слова Седову. Простой был человек Смолокуров, тонкостям и вежливостям обучен не был, но, обожая свою Дуню, не мог равнодушно сносить самой безобидной насчет ее шутки. Другой кто
скажи такие
слова, быть бы великому шуму, но Седов капиталом мало чем уступал Смолокурову — тут поневоле смолчишь, особливо ежели не все векселя учтены… Круто поворотясь к Орошину, Марко Данилыч спросил...
— Не приходится!.. Эко ты
слово молвил, — с досадной усмешкой
сказал Смолокуров. — По всей Волге, по всей, можно
сказать, России всякому известно, что рыбному делу ты здесь голова. На всех пошлюсь, — прибавил он, обводя глазами собеседников. — Соврать не дадут.
— Два рубля тридцать — последнее
слово, —
сказал Орошин, протягивая широкую ладонь Марку Данилычу.
Меж тем взбешенный Орошин, не доужинав и не
сказав никому ни
слова, схватил картуз и вон из трактира.
— Еще столько же наберется, может, и побольше, —
сказал Зиновий Алексеич. — К
слову ведь только говорится, что весь капитал засадил. Всего-то не засаживал… Как же это возможно?
И остался племянник у дяди до по́лночи, говорил с ним о делах своих и намереньях, разговорился и с сестрицами, хоть ни той, ни другой ни «ты»
сказать, ни «сестрицей» назвать не осмелился. И хотелось бы и бояться бы, кажется, нечего, да тех
слов не может он вымолвить; язык-от ровно за порогом оставил.
— Молоденьки еще, сударь, про такие важнейшие, можно
сказать, дела таким родом толковать, — насупившись, кинул сердитое
слово Марко Данилыч и даже в сторону отворотился от дорогого гостя.
И так он
сказал это
слово, как будто сегодня только узнал про им же состряпанное дельце.
— Нет, я это так только
сказал… К
слову, значит, пришлось… — молвил Петр Степаныч и молодецки крикнул...
Хочет что-то
сказать ей, вымолвить
слова не может…
— Что ж, по-твоему? Иосиф-то патриарх без ума, что ли, подписом своим те правила утверждал? — вспыхнув досадой на противоречие приятеля, возвысил голос Марко Данилыч. — Не греши, Зиновей Алексеич, то памятуй, что праздное
слово на страшном су́дище взыщется. Ведь это, прямо
сказать, богохульство. Так али нет?
Но Дмитрий Петрович не слышит, загляделся он на Наташу и заслушался
слов ее в разговоре с сестрой да с Дуней. Тронул его Смолокуров за плечо и
сказал...
На спрос стариц ни
слова они не
сказали: некогда, мол, — рты на работе; один только паренек, других помоложе, жуя из всей силы, ложкой им указал на Оку.
— То не неведомо им, благодетель, — с грустью
сказала Таифа. — Люди они умные,
слову Божию наученные, начетчики великие.
И замолчала. Ни
слова не
сказала Аграфена Петровна, лишь молча гладила Дуню по головке и, кротко улыбаясь, поглядела ей в подернутые слезами очи.
В Успеньев день, поутру, Дмитрий Петрович пришел к Дорониным с праздником и разговеньем. Дома случился Зиновий Алексеич и гостю был рад. Чай, как водится, подали; Татьяна Андревна со старшей дочерью вышла, Наташа не показалась,
сказала матери, что голова у ней отчего-то разболелась. Ни
слова не ответила на то Татьяна Андревна, хоть и заметила, что Наташина хворь была притворная, напущенная.
— Да при всяких, когда до чего доведется, — отвечал трактирщик. — Самый доверенный у него человек. Горазд и Марко Данилыч любого человека за всяко облаять, а супротив Корнея ему далеко. Такой облай, что
слова не
скажет путем, все бы ему с рывка. Смолокуров, сами знаете, и спесив, и чванлив, и держит себя высоко, а Корнею во всем спускает. Бывает, что Корней и самого его обругает на чем свет стоит, а он хоть бы словечко в ответ.
— Вот письмо, извольте прочесть, —
сказал Лука Данилыч. Меркулов стал читать. Побледнел, как прочел
слова Марка Данилыча: «А так как предвидится на будущей неделе, что цена еще понизится, то ничего больше делать не остается, как всего тюленя хоть в воду бросать, потому что не будет стоить и хранить его…»
Живучи в Москве и бывая каждый день у Дорониных, Никита Федорыч ни разу не
сказал им про Веденеева, к
слову как-то не приходилось. Теперь это на большую досаду его наводило, досадовал он на себя и за то, что, когда писал Зиновью Алексеичу, не пришло ему в голову спросить его, не у Макарья ли Веденеев, и, ежели там, так всего бы вернее через него цены узнать.
— А за то, что человек он в самом деле скрытный. Лишнего
слова не молвит, все подумавши, не то что наш брат, —
сказал Дмитрий Петрович.
Только что уехал Веденеев, Лиза с Наташей позвали Дуню в свою комнату. Перекинувшись двумя-тремя
словами с женой, Зиновий Алексеич
сказал ей, чтобы и она шла к дочерям, Смолокуров-де скоро придет, а с ним надо ему один на один побеседовать.
А Наташа думала: «Когда ж мой Митенька
скажет словами то, что так ясно очами говорит…» Было бы скучно сидеть с ними Дунюшке, но сама она потонула в думах.
Морковников опять было стал приставать к Никите Федорычу насчет тюленя, но Меркулов устоял и наотрез
сказал ему, что до приезда на ярманку ни
слова не
скажет ему по этому делу.
— И вовсе не пьян. И нисколько даже не выпивши… После
скажу, после… Дай только
слово, что исполнишь просьбу… Эх, Никита Сокровенный!.. Такое дело, такое… Ну да пока помолчим… А теперь покончим бутылочку.
— Когда из десяти Господних заповедей пять только останется, —
сказал Дмитрий Петрович. — Когда люди до того дорастут, что не будет ни кражи, ни прелюбодейства, ни убийств, ни обид, ни лжи, ни клеветы, ни зависти… Одним
словом, когда настанет Христово царство. А до тех пор?.. Прощай, однако, спать пора…
«А ежели разлюбила?.. Прямо спрошу у нее, как только увижусь… не по ответу — а по лицу правду узнаю. На
словах она не признается — такой уж нрав… Из гордости
слова не вымолвит, побоится, не сочли б ее легкоумной, не назвали бы ветреницей… Смолчит, все на душе затаит… Сторонние про сватовство знают. Если Митеньке сказано, отчего и другим было не
сказать?.. Хоть бы этому Смолокурову?.. Давний приятель Зиновью Алексеичу… Нет ли сына у него?..»
— Никитушка!.. Родной ты мой! — воскликнула она. — Насилу-то!.. Дождаться тебя не могли!.. Голубчик ты мой!.. Погляди на нее, извелась ведь вся — ночей не спит, не ест ничего почти,
слова не добьешься от нее… исстрадалась, измучилась!.. Шутка
сказать — без малого пять месяцев!..
— А ты говори толком, —
сказал Меркулов. — «Люблю сразу, люблю без лишних
слов», а сам тянет околесицу, слушать даже тошно… Ну, распрастывайся!..
— Слушай же! — в сильном волненье стала игуменья с трудом говорить. — «Игуменское ли то дело?» —
сказала ты… Да, точно, не игуменьино дело с белицей так говорить… Ты правду молвила, но… слушай, а ты слушай!.. Хотела было я, чтобы нашу тайну узнала ты после моей смерти. Не чаяла, чтобы таким
словом ты меня попрекнула…
— Матушка! Что ты?
Сказала я неразумное
слово без умысла, без хитрости, не думала огорчить тебя… Прости меня, ежели… — начала было Фленушка, но Манефа прервала ее.
Крепко обняла Манефа Фленушку и, ни
слова не молвив в ответ, стала с нею на молитву. Сотворив начал, положила игуменья обе руки на Фленушкину голову и
сказала...
— С Дрябиными раза два говаривал, очень жалеют, и, по ихним
словам, невозможно беды отвести. Милостыней обещались не покинуть вас, матушка… —
сказал Петр Степаныч.
— Господь пречистыми устами своими повелел верным иметь не только чистоту голубину, но и мудрость змеину, —
сказала на то Манефа. — Ну и пусть их, наши рекомые столпы правоверия, носят мудрость змеину — то на пользу христианства… Да сами-то змиями-губителями зачем делаются?.. Пребывали бы в незлобии и чистоте голубиной… Так нет!.. Вникни, друг, в
слова мои, мудрость в них. Не моя мудрость, а Господня и отец святых завещание. Ими заповеданное
слово говорю тебе. Не мне верь, святых отцов послушай.
— Самому мне, матушка, так хотелось сделать, да что ж я могу? —
сказал Самоквасов. — Дядя никаких моих
слов не принимает. Одно себе заладил: «Не дам ни гроша» — и не внимает ничьим советам, ничьих разговоров не слушает…
О Фленушке задумался. «Отчего это она
слова со мной не хотела
сказать?.. Зачем заперлась, ставни даже закрыла? За какую провинность мою так осерчала?.. Кажется, я на все был готов — третье лето согласья добиваюсь, а она все со своей сухою любовью… Надоел, видно, ей, прискучил… Или обнесли меня чем-нибудь?.. По обителям это как раз… На что на другое, а на сплетни да напраслину матери с белицами куда как досужи!..»
Ни
слова на то не
сказал Самоквасов.
Сказал ему Веденеев о радости Дорониных, что дождались наконец жениха Лизаветы Зиновьевны, Петр Степаныч равнодушно улыбнулся и не
сказал ни
слова…
— Захотел бы, так не минуту сыскал бы, а час и другой… — молвила Татьяна Андревна. — Нет, ты за него не заступайся. Одно ему от нас всех: «Забудь наше добро, да не делай нам худа». И за то спасибо
скажем. Ну, будет! — утоля воркотней расходившееся сердце, промолвила Татьяна Андревна. — Перестанем про него поминать… Господь с ним!.. Был у нас Петр Степаныч да сплыл, значит, и делу аминь… Вот и все, вот и последнее мое
слово.
Домой собрáлась Аграфена Петровна. Накануне отъезда долго сидела она с Дуней, но сколько раз ни заводила речь о том, что теперь у нее на сердце, она ни одним
словом не отозвалась… Сначала не отвечала ничего, потом
сказала, что все, что случилось, было одной глупостью, и она давным-давно и думать перестала о Самоквасове, и теперь надивиться не может, как это она могла так много об нем думать. «Ну, — подумала Аграфена Петровна, — теперь ничего. Все пройдет, все минет, она успокоится и забудет его».
— Не всем замуж выходить, Марко Данилыч, надо кому-нибудь и старыми девками на свете быть, —
сказала, улыбнувшись на радушные
слова Смолокурова, Марья Ивановна. — Да и то
сказать, в девичьей-то жизни и забот, и тревог меньше.
— Ну, этих книг Марко Данилыч вам не купит, —
сказала Марья Ивановна. — Эти книги редкие, их почти вовсе нельзя достать, разве иногда по случаю. Да это не беда, я вам пришлю их, милая, читайте и не один раз прочитайте… Сначала они вам покажутся непонятными, пожалуй, даже скучными, но вы этим не смущайтесь, не бросайте их — а читайте, перечитывайте, вдумывайтесь в каждое
слово, и понемножку вам все станет понятно и ясно… Тогда вам новый свет откроется, других книг тогда в руки не возьмете.
— Трудно, милая, трудно, — отвечала Марья Ивановна. — В тайны сокровенные надо входить постепенно, иначе трудно понять их… Вам странными, непонятными показались мои
слова, что надо умереть прежде смерти… А для меня это совершенно ясно… Ну поймете ли вы, ежели я вам
скажу: не той смертью, после которой мертвого в землю зарывают, надо умереть, а совсем иною — тайною смертью.
— Слушай, горлица моя, постараюсь ясней рассказать, хоть и думаю, что
слова мои будут тебе непонятны, —
сказала Марья Ивановна.
Сколько ни добивались от нее отец и Дарья Сергевна, что такое с ней случилось, не
сказала она ни
слова.
Но ни
слова не
сказал Абрам, виду брату не подал.