Неточные совпадения
— Говорила я, что сглазу, — разливая чай,
сказала она. — Моя
правда и вышла: вечор спрыснула ее да водицей с уголька умыла, и все как рукой сняло… Вот Дунюшка теперь у нас и веселенькая и головка не болит у ней.
— Не след бы мне про тюлений-то жир тебе рассказывать, —
сказал Марко Данилыч, — у самого этого треклятого товару целая баржа на Гребновской стоит. Да уж так и быть, ради милого дружка и сережка из ушка. Желаешь знать напрямик, по
правде, то есть по чистой совести?.. Так вот что
скажу: от тюленя, чтоб ему дохнуть, прибытки не прытки. Самое распоследнее дело… Плюнуть на него не стоит — вот оно что.
— По
правде сказать, как я уж вам и докладывал, одни слепые и озорничали, — после короткого молчанья заискивающим голоском опять заговорил Фадеев. — Останные, кажись бы, стояли смирнехонько… Потому нельзя им буйства заводить — пачпорты.
— И то ведь я пришел покалякать с тобой, — ответил Марко Данилыч, принимаясь за налитую чашку. —
Скажи ты мне, Зиновий Алексеич, по самой сущей, по истинной
правде, вот как перед Богом… Что это у тебя вечор так гребтело, когда мы с тобой насчет этого Меркулова толковали.
Оно
правда, Петру Степанычу после дедушки наследство хорошее досталось, и ежели у него с дядей раздел на ладах повершится, будет он с хорошим достатком, ну, а насчет Веденеева не знаю, что вам
сказать…
— Как знаешь, — беря картуз, с притворной холодностью молвил Смолокуров. — Желательно было услужить по приятельству. А и то, по
правде сказать, лишня обуза с плеч долой. Счастливо оставаться, Зиновий Алексеич. На караван пора.
— Старуха! — молвил жене Зиновий Алексеич. — Никак я обмолвился?.. Никак проболтался?.. Наш-от гость дорогой, пожалуй, теперь догадался. Не
сказать ли уж ему всю
правду, всю истинную? Друг ведь он, приятель Никитушке-то. Почитай-ка, что пишет он про него… Все едино, что братья… Ась?.. Как, супруга ты моя благоверная, в таком разе мне присоветуешь?
По
правде сказать, несмотря на все усердие чистивших номер чуть ли не двое суток сряду, не вышли из него ни смрад, ни вонь от живших перед тем астраханских армян и других восточных человеков.
«А ежели разлюбила?.. Прямо спрошу у нее, как только увижусь… не по ответу — а по лицу
правду узнаю. На словах она не признается — такой уж нрав… Из гордости слова не вымолвит, побоится, не сочли б ее легкоумной, не назвали бы ветреницей… Смолчит, все на душе затаит… Сторонние про сватовство знают. Если Митеньке сказано, отчего и другим было не
сказать?.. Хоть бы этому Смолокурову?.. Давний приятель Зиновью Алексеичу… Нет ли сына у него?..»
И то надо взять, что Рассохины, Напольная, Марфина, Заречная из Манефиной воли не выходят,
правды не
скажут и там…
— Слушай же! — в сильном волненье стала игуменья с трудом говорить. — «Игуменское ли то дело?» —
сказала ты… Да, точно, не игуменьино дело с белицей так говорить… Ты
правду молвила, но… слушай, а ты слушай!.. Хотела было я, чтобы нашу тайну узнала ты после моей смерти. Не чаяла, чтобы таким словом ты меня попрекнула…
— Слушай, Васька, — властным голосом стал говорить Самоквасов. —
Правду скажешь — кушак да шапка мерлушчатая; соврешь — ни к Рождеству, ни к Святой подарков как ушей своих не увидишь… Куда Петр Степаныч уехал?
— Много-то взять с родяковских и нельзя, — спокойно ответила Марья Ивановна. — Самим едва на пропитанье достает. Земля — голый песок, да и его не больно много; лесом, сердечные, только и перебиваются… Народ бедный, и малый-то оброк, по
правде сказать, им тяжеленек.
— Не ропщу я, родной, николи Бога ропотом я не гневила, —
сказала Пелагея тихо, поднявши голову и взглянув на деверя чистым, ясным,
правдой и смиреньем горевшим взором.
— Разве что так, — прищурив глаз и глядя в лицо Смолокурову, молвил Чубалов. — А ведь ежели
правду сказать, так больно уж вы стали прижимисты, Марко Данилыч.
Оттого и глуп хохол, а все-таки пальца ему в рот не клади, вороны глупей, зато черта хитрей, поверить ему можно только с опаской: соврать не соврет, да и
правды не
скажет, а сам упрям, как бык али черт карамышевский.
— Ежели скоро и не помру, так недуги старости одолеют, да, по
правде сказать, они, сударыня, помаленьку-то уж и подходят.
— Рассказал ты, братец, что размазал, — молвил наконец ему Марко Данилыч. — Послушать тебя, так и сказок не надо… Знатный бахарь! Надо чести приписать! А скажи-ка ты мне по чистой
правде да по совести — сам ты эти небылицы в лицах выдумал али слышал от какого-нибудь бахвала?
— Да. Ты
правду сказала. Дела поистине чудные. Устами людей сам Бог говорит… При тебе это было. И чем говорил он, превечный, всесовершенный, всевысочайший разум? Телесными устами ничтожного человека, снедью червей, созданьем врага!.. Поистине чу́дное тут дело его милосердья к душам человеческим.
— Ты
правду сказала, — молвила Варенька.
— Хоша я давеча над покупателями маленько и подтрунил, а ведь надо
правду сказать, они наличными-то, пожалуй, раздобудутся. Нонче вон эти банки завелись, что под заклад товаров деньгами за малые проценты ссужают.
— На-ка, Махметка, отведай, да, отведавши, и
скажи по
правде, пивал ли ты когда такую, привозил ли когда этакую царю хивинскому.
— Молятся! Как же!.. Держи карман!.. Знаю я их вдосталь! —
сказал на то Патап Максимыч. — Одна только слава, что молятся… У них Бог — чрево… Вот что… Давно бы пора в порядок их привести… Что молчишь, зятек?.. — с лукавой улыбкой обратился Патап Максимыч к Василью Борисычу. — Изрони словечко — ихнее дело тебе за обычай. Молви гостям,
правду аль нет говорю.
— Для́ того что набитые дураки все они, — отвечал Патап Максимыч. — Ежели
правду сказать, умного меж ними и не бывало. Да к тому — каждый из вора кроен, из плута шит, мошенником подбит; в руки им не попадайся, оплетут, как пить дадут, обмишулят, ошукают. Теплые ребята, надо
правду говорить.
— По
правде сказать тебе, по совести? — понизив голос, начал было говорить Патап Максимыч, но тотчас же смолк и немного призадумался.
— Ну, добрые люди, —
сказал тогда Патап Максимыч работникам, — вот про что поговорить хочу я с вами, по душе поговорить, по
правде, по совести.
— Отчего ж ты на соборе была такая думчивая? — продолжала Варенька. — О чем раздумалась?.. Тревога житейская аль опять сомненья?.. Уныние или мирские заботы?.. Перестань думать о них. Никакие заботы, никакие житейские попеченья не сто́ят чистых твоих дум… Передо мной не таись,
скажи всю
правду… Моими или устами других будешь обличена на соборе, тогда все откроется, все, что ни есть у тебя на душе.
Зато с посторонними хлысты лукавы и
правды ни за что на свете не
скажут.
И вдруг этот человек добра и
правды — обманул. Разбил, растерзал сердце девушки, погасил в нем первое чувство любви… Ни слова никому не
сказала Дуня о такой сердечной обиде. И Груне не
сказала — гордость не дозволяла, самолюбие не позволяло.
Чем дольше слушает Дуня хлыстовские сказанья, тем больше ужасается. «А мне ни слова про это не
сказали, скрывали… Тут обман, ложь, хитрость, лукавство!.. А где обман, там
правды нет… И в ихней вере нет
правды».
— Юродивые и блаженные — истые слуги превышнего разума, —
сказал на то Николай Александрыч. —
Правда, что иной раз невместимо понимать их речи…
—
Скажите мне теперь по чистой совести самую сущую
правду, что побудило вас, открыто заявивши фармазонам, что вы душевно и телесно чуждаетесь их, что побудило вас прийти на сходбище оных богопротивников и даже идти на свиданье с Денисовым?
— А что ж? Ведь он
правду сказал, — молвила Аграфена Петровна. — В самом деле, надо об этом подумать. Аль луповицкие бредни у тебя все еще в голове?
Скажи по душе, сущую
правду скажи, хоть разок приходил ли он тебе на разум?
— Ваша совесть, Герасим Силыч, и для Авдотьи Марковны и для меня, душеприказчика покойного, ценнее всяких документов, —
сказал Чапурин. —
Скажите по душе и по
правде, много ль он вам должен остался?
— Так лучше, по-моему, будет, —
сказал Чубалов. — Где же в самом деле Авдотье Марковне заниматься такими делами, да и Дарье Сергевне не приходится.
Правду вы
сказали, что это не женское дело.
— Толкуй! Знаем и мы кой-чего понемножку, —
сказал Патап Максимыч. — Никому спуску не давал. Хоть Фленушку взять, сестрицы моей воспитанницу. Валандался ведь с ней? Ну,
скажи правду-матку как есть начистоту.
— А ведь крестный мой точную
правду сказал, как был у меня. Жениться вам надо, Петр Степаныч, молодую хозяюшку под крышу свою привесть. Тогда все пойдет по-хорошему.
—
Скажите мне, пожалуйста, Герасим Силыч,
правду ль я слышала, будто вы, странствуя по разным местам, во многих верах перебывали? — спросила она.
— Да, в великороссийской, — твердо ответил Герасим Силыч. —
Правда, есть и церковные отступления от древних святоотеческих обрядов и преданий, есть церковные неустройства, много попов и других людей в клире недостойных, прибытками и гордостию обуянных, а в богослужении нерадивых и небрежных. Все это так, но вера у них чиста и непорочна. На том самом камне она стоит, о коем Христос
сказал: «На нем созижду церковь мою, и врата адовы не одолеют ю».
— Так и
сказал, — ответила Аграфена Петровна. — Терзается, убивается, даже рыдает навзрыд. «Один, — говорит, — свет, одна услада мне в жизни была, и ту по глупости своей потерял». В последний раз, как мы виделись, волосы даже рвал на себе… Да
скажи ты мне, Дуня, по истинной
правде, не бывало ль прежде у вас с ним разговоров о том, что ты ему по душе пришлась? Не сказывал ли он тебе про свои намеренья?
— Конечно,
правду, — поникнув разгоревшимся личиком,
сказала Дуня.
И то опять возьми, станешь ты отлучаться, станешь впрохолость жить, а Прасковья бабенка молодая, и хоть дебелая и толстая, а по всему видится, что горячая она и запальчивая, хоть,
правду сказать, умом и не вышла.