Неточные совпадения
Старики рассказывают, что однажды Потемкин зимой в Москве проживал; подошел Григорий Богослов — его именины; как
раз к концу обеда прискакал от Поташова нарочный с
такими плодами, каких ни в Москве, ни в Петербурге никто и не видывал.
Каждый год не по одному
разу сплывал он в Астрахань на рыбные промыслá, а в уездном городке, где поселился отец его, построил большой каменный дом,
такой, что и в губернском городе был бы не из последних…
— Я ведь, Сергевнушка, спро́ста молвила, — облокотясь на угол стола и подгорюнясь, заговорила она унылым голосом. — От меня, мать моя, слава Богу, сплеток никаких не выходит… Смерть не люблю пустяков говорить…
так только молвила, тебя жалеючи, сироту беззаступную, знать бы тебе людские речи да иной
раз, сударыня моя, маленько и остеречься.
Родных своих тоже уговариваем, у которой старицы племянненка есть бедная, либо другая сродница,
таких берем на воспитанье и, точно, иной
раз склоняем принять ангельский чин…
— Эх, Дарья Сергевна, Дарья Сергевна! — горько он вымолвил. — Бог с вами!.. Не того я ждал, не то думал… Ну, да уж если
так — ваша воля… Дуню в
таком разе уж вы не оставьте.
Говорено это было Великим постом, и после того Смолокуров ни
разу вида не подавал, намеку никакого не сделал насчет этого, сам же с собой
таку думу раздумывал: «Где ж в нашем городе Дуне судьбу найти?..
Такой рассол, называемый «тузлуко́м», держат во все время посола, и каждый
раз, когда надобно класть свежую рыбу, прибавляют воды и соли.
— Да как же я по ярманке-то без шапки пойду? Там казаки по улицам
так и шныряют, — пожалуй, как
раз заподозрят в чем да стащут меня…
И по Волге плывешь,
так без догади-то как
раз в заманиху попадешь.
Старого закала рыбники понять не могли, отчего это у Митеньки
так все спорится, отчего это он умеет вовремя купить, вовремя продать, и хоть бы
раз споткнулся на чем-нибудь.
Весело, радошно похаживал он по разубранным своим горницам, когда они бывали гостями полнехоньки; тут от него и шутки, и смехи
так и сыплются, а без гостей приказчики да рабочие иной
раз от хозяина слова добиться скоро не могут, только и разговорится, что с одними семейными.
— Да, ихнее дело, говорят, плоховато, — сказал Смолокуров. — Намедни у меня была речь про скиты с самыми вернейшими людьми. Сказывают, не устоять им ни в каком
разе, беспременно, слышь, все порешат и всех черниц и белиц по разным местам разошлют. Супротив
такого решенья никакими, слышь, тысячами не откупишься. Жаль старух!.. Хоть бы дожить-то дали им на старых местах…
— Ничего, всей рыбы в Оке не выловишь. С нас и этой довольно, — молвил Петр Степаныч. — А вот что, мо́лодцы. Про вас, про здешних ловцов, по всему нашему царству идет слава, что супротив вас ухи никому не сварить. Состряпайте-ка нам получше ушицу. Лучку, перчику мы с собой захватили, взяли было мы и кастрюли, да мне сказывали, что из вашего котелка уха в тысячу
раз вкуснее выходит.
Так уж вы постарайтесь! Всю мелкоту вали на привар. Жаль, что ершей-то больно немного поймали.
— Этого никак невозможно, — сказал, ломаясь, Василий Фадеев. — Самого хозяина вам в караване видеть ни в каком
разе нельзя. А ежели у вас какая есть к нему просимость,
так просим милости ко мне в казенку; мы всякое дело можем в наилучшем виде обделать, потому что мы самый главный приказчик и весь караван на нашем отчете.
— Ну, это ина статья, — заговорили бурлаки совсем другим уже голосом и
разом сняли перед хозяином картузы и шапки. — Что ж ты, ваше степенство, с самого начала
так не сказал? А то и нас на грех, и себя на досаду навел. Тебе бы с первого слова сказать, никто бы тебе супротивного слова не молвил.
Долго, до самой полночи ходил он по комнате, думал и сто
раз передумывал насчет тюленя. «Ну что ж, — решил он наконец, — ну по рублю продам, десять тысяч убытку, опричь доставки и других расходов; по восьми гривен продам — двадцать тысяч убытку. Убиваться не из чего — не по миру же, в самом деле, пойду!.. Барышу наклад родной брат, то один, то другой на тебя поглядит… Бог даст, поправимся, а все-таки надо скорей с тюленем развязаться!..»
Живучи в Москве и бывая каждый день у Дорониных, Никита Федорыч ни
разу не сказал им про Веденеева, к слову как-то не приходилось. Теперь это на большую досаду его наводило, досадовал он на себя и за то, что, когда писал Зиновью Алексеичу, не пришло ему в голову спросить его, не у Макарья ли Веденеев, и, ежели там,
так всего бы вернее через него цены узнать.
— Никита Сокровенный, — весело улыбаясь, ответил Веденеев. —
Так его у нас в дружеском кружке зовут: Никита Сокровенный да Никита Сокровенный, а иной
раз просто Сокровенный. Он уж знает свою кличку.
— Старуха! — молвил жене Зиновий Алексеич. — Никак я обмолвился?.. Никак проболтался?.. Наш-от гость дорогой, пожалуй, теперь догадался. Не сказать ли уж ему всю правду, всю истинную? Друг ведь он, приятель Никитушке-то. Почитай-ка, что пишет он про него… Все едино, что братья… Ась?.. Как, супруга ты моя благоверная, в
таком разе мне присоветуешь?
— Церковь-то от них далеконько, Василий Петрович, — сказала Марья Ивановна. — А зимой ину пору в лесу-то из сугробов и не выберешься. А не случалось ли вам когда-нибудь говорить про Сергеюшку с нашим батюшкой, с отцом Никифором? Знаете ли, что Сергеюшка-то не меньше четырех
раз в году у него исповедуется да приобщается… Вот какой он колдун! Вот как бегает от святой церкви. И не один Сергеюшка, а и все, что в лесу у меня живут — и мужчины, и женщины, — точно
так же. Усердны они к церкви, очень усердны.
— Это я точно слыхал, и не один даже
раз разговаривал про них с отцом Никифором, — молвил Василий Петрович. — В том только у меня сумнительство на ихний счет, что ведь с чего-нибудь взял же народ про Сергея
так рассказывать. Без огня дыма, матушка, не бывает.
— Четыре
раза звонила, а все-таки нет никого, — кротко она говорила. — Самовар дайте мне, пожалуйста, да чайный прибор.
— В эти два месяца сколько
раз соглашалась ты приять ангельский чин? — продолжала Манефа. — Шесть
раз решалась, шесть
раз отдумывала…
Так али нет?
— Встань, моя ластушка, встань, родная моя, — нежным голосом стала говорить ей Манефа. — Сядь-ка рядком, потолкуем хорошенько, — прибавила она, усаживая Фленушку и обняв рукой ее шею… —
Так что же? Говорю тебе: дай ответ… Скажу и теперь, что прежде не
раз говаривала: «На зазорную жизнь нет моего благословенья, а выйдешь замуж по закону, то хоть я тебя и не увижу, но любовь моя навсегда пребудет с тобой. Воли твоей я не связываю».
— Не перебивая, слушай, что я говорю, — сказала она. — Вот икона Владычицы Корсунской Пресвятой Богородицы… — продолжала она, показывая на божницу. — Не
раз я тебе и другим говаривала, что устроила сию святую икону тебе на благословенье. И хотела было я благословить тебя тою иконой на смертном моем одре… Но не
так, видно, угодно Господу. Возьми ее теперь же… Сама возьми… Не коснусь я теперь… В затыле тайничок. Возьми же Царицу Небесную, узнаешь тогда: «игуменьино ли то дело».
— Третье лето
так прошло у нас, каждое лето пуще и пуще он ко мне приставал, бежала бы я с ним и уходом повенчалася, а я каждый
раз злее да злее насмехалась над ним. Только в нынешнем году, вот как в Петровки он был здесь у нас, стало мне его жалко… Стала я тогда думать: видно, вправду он сильно меня полюбил… Больно, больно стала жалеть его — и тут-то познала я, что сама-то люблю его паче всего на свете.
Не мало время сидел Петр Степаныч у Манефы. Прежде, бывало, в ее келье то Фленушка с Марьюшкой, то из матерей кто-нибудь сидит — теперь никого. Даже Евдокея келейница, поставивши на стол самовар, хоть бы
раз потом заглянула. Никогда
так прежде не важивалось.
О Фленушке задумался. «Отчего это она слова со мной не хотела сказать?.. Зачем заперлась, ставни даже закрыла? За какую провинность мою
так осерчала?.. Кажется, я на все был готов — третье лето согласья добиваюсь, а она все со своей сухою любовью… Надоел, видно, ей, прискучил… Или обнесли меня чем-нибудь?.. По обителям это как
раз… На что на другое, а на сплетни да напраслину матери с белицами куда как досужи!..»
— Говорить-то ты, точно, это говаривал, и я таковые твои речи слыхивала, да веры у меня что-то неймется им, — с усмешкой молвила Фленушка. — Те речи у тебя ведь облыжные… Не
раз я тебе говаривала, что любовь твоя, ровно вешний лед — не крепка, не надежна… Жиденек сердцем ты, Петенька!.. Любви
такой девки, как я, — тебе не снести… По себе поищи, потише да посмирнее. Что, с Дуней-то Смолокуровой ладится, что ли, у тебя?
— Сыскать-то где мне его, Тимофей Гордеич? — сказал Веденеев. — Знал бы я, где он скрывается,
так не стал бы чиниться. Дохнуть бы не дал ему,
разом скрутил бы!.. Да не могу добиться, где он теперь. Вот беда-то моя!
Домой собрáлась Аграфена Петровна. Накануне отъезда долго сидела она с Дуней, но сколько
раз ни заводила речь о том, что теперь у нее на сердце, она ни одним словом не отозвалась… Сначала не отвечала ничего, потом сказала, что все, что случилось, было одной глупостью, и она давным-давно и думать перестала о Самоквасове, и теперь надивиться не может, как это она могла
так много об нем думать. «Ну, — подумала Аграфена Петровна, — теперь ничего. Все пройдет, все минет, она успокоится и забудет его».
По улице взад и вперед тянутся нескончаемые обозы, по сторонам их мчатся кареты, коляски, дрожки, толпится и теснится народ; все шумят, гамят, суетятся, мечутся во все стороны, всюду сумятица и толкотня; у непривычного человека как
раз голова кругом пойдет на
такой сутолоке.
Все из книг узнал и все воочию видел Герасим, обо всем горячий искатель истины сто
раз передумал, а правой спасительной веры так-таки и не нашел. Везде заблужденье, всюду антихрист… И запала ему на душу тяжелая дума: «Нет, видно, больше истинной веры, все, видно, растлено прелестью врага Божия. Покинул свой мир Господь вседержитель, предал его во власть сатаны…» И в душевном отчаянье, в злобе и ненависти покинул он странство…
А упустить
такого редкого случая неохота: знает Герасим, что
такие собранья и
такая сходная покупка, может быть, в двадцать, в тридцать лет один
раз выпадут на долю счастливому старинщику и что, ежли эти книги продать любителям старины да в казенные библиотеки, — втрое, вчетверо выручишь, а пожалуй, и больше того…
— Книги все, — отвечал Герасим. — Редкостные и довольно их.
Такие, я вам скажу, Марко Данилыч, книги, что просто на удивленье. Сколько годов с ними вожусь, а иные сам в первый
раз вижу. Вещь дорогая!
— Ладно. Ежель на этот
раз удружишь,
так я коли-нибудь пригожусь, — молвил Марко Данилыч.
Сколько
раз купечество жаловалось на
такие постыдные порядки, сколько
раз составляло о том приговоры.
— Да. Это
так… Верно… Только вправду ли ему молятся от винного-то запойства?.. Теперь постой, вот что я вспомнил: видел
раз у церковников таблицу
такую, напечатана она была, по всем церквам ее рассылали, а на ней «Сказание киим святым, каковые благодати исцеления от Бога даны». И там точно что напечатано про Моисея Мурина. Только думал я, не новшество ль это Никоново… Как по-твоему, Герасим Силыч?
— Коли вам для круглого счета надобно,
так я заместо восьмнадцати шестнадцать часословов только положу. Оно и выйдет как
раз двадцать пять рублев, — сказал Герасим Силыч.
— Не «Цветником», что сам, может, написал, а от Писания всеобдержного доказывай. Покажи ты мне в печатных патриарших книгах, что ядение дрождей мерзость есть перед Господом… Тем книгам только и можно в эвтом
разе поверить. —
Так говорил, с горячностью наступая на совопросника, молодой поповец. — Можешь ли доказать от Святого Писания? — с жаром он приставал к нему.
— Нет, не все, — немножко смутясь, ответила Дуня. — По вашим словам, я каждую книгу по многу
раз перечитывала и до тех пор читала одну и ту же, пока не казалось мне, что я немножко начинаю понимать. А все-таки не знаю, правильно ли понимаю. Опять же в иных книжках есть иностранные слова, а я ведь неученая, не знаю, что они значат.
— Знаю я вас, хивинских полонянников, — молвил, нахмурясь, Марко Данилыч. — Иной гулемыга бежит от господ аль от некрутчины, да, нашатавшись досыта, и скажется хивинским выходцем. Выгодно — барский,
так волю дадут, а от солдатчины во всяком
разе ушел… Ты господский, говоришь?
— А насчет Терентья, будучи в Астрахани, я
так рассудил: слышу — на каждом базаре он всякому встречному и поперечному рассказывает про свои похожденья и ни
разу не обойдется без того, чтобы Мокея Данилыча не помянуть.
— Ни вечером на сон грядущий, ни поутру, как встанет, больше трех поклонов не кладет и то кой-как да таково неблагочестно. Не
раз я говорила ей, не годится, мол, делать
так, а она ровно и не слышит, ровно я стене говорю. Вам бы самим, Марко Данилыч, с ней поговорить. Вы отец, родитель, ваше дело поучить детище. Бог взыщет с вас, ежели
так оставите.
Услышишь, что новые песни поются на голос мирских песен — хороводных, например, или
таких, что пьяные мужики поют на гуляньях, либо крестьянские девки на посиделках, иной
раз плясовую даже услышишь?
Опять-таки прежнее тебе скажу, не знаю уж в который
раз, помни слова Писания: «Безумное Божие премудрей человеческой мудрости…» Да, во всем, во всем у людей Божьих для языческого греховного мира тайна великая.
Хоть и противно было Луповицким, а все-таки сзывали они изредка соседей на кормежку — иначе нельзя, не покормишь — как
раз беду накачают.
— Доброе дело, спасенное дело, Матренушка, — отвечала Варвара Петровна, — приведет Господь,
так ден этак через десять, что ли,
разом двух приведем.
Не знала еще Дуня, чем кончилась поездка к ней Самоквасова, и хоть всячески старалась забыть былое, но каждый
раз, только что вспомнится ей Фленушка, ревность
так и закипит в ее сердце.
«Рубль на рубль! — подумал каждый из рыбников. — Да ведь это золотое дно, сто лет живи,
такого случáя в другой
раз не выпадет. Только вот беда — складчину кому поручить?… Кому ни поручи — всяк надует…»