Неточные совпадения
И, закрыв руками
лицо, зарыдала. Марко Данилыч продолжал, насупясь и молча, ходить
по горнице.
Много людей, ни одного знакомого
лица, и там и тут говорят непонятно, не по-русски, везде суетливость, тревожность.
— Марку Данилычу наше наиглубочайшее! — с легкой одышкой, сиплым голосом промолвил тучный, жиром оплывший купчина, отирая красным платком градом выступивший пот на
лице и
по всей плешивой до самого затылка голове.
Посмотреть на него — загляденье: пригож
лицом, хорош умом, одевается в сюртуки по-немецкому,
по праздникам даже на фраки дерзает, за что старуха бабушка клянет его, проклинает всеми святыми отцами и всеми соборами: «Забываешь-де ты, непутный, древлее благочестие, ересями прельщаешься, приемлешь противное Богу одеяние нечестивых…» Капиталец у Веденеева был кругленький: дела он вел на широкую руку и ни разу не давал оплошки; теперь у него на Гребновской караван в пять баржéй стоял…
Долго после того сидел он один. Все на счетах выкладывал, все в бумагах справлялся. Свеча догорала, в ночном небе давно уж белело, когда, сложив бумаги, с расцветшим от какой-то неведомой радости
лицом и весело потирая руки, прошелся он несколько раз взад и вперед
по комнате. Потом тихонько растворил до половины дверь в Дунину комнату, еще раз издали полюбовался на озаренное слабым неровным светом мерцавшей у образов лампадки
лицо ее и, взяв в руку сафьянную лестовку, стал на молитву.
— Ох уж эти мне затеи! — говорила она. — Ох уж эти выдумщики! Статочно ль дело
по ночам в лодке кататься! Теперь и в поле-то опасно, для того что росистые ночи пошли, а они вдруг на воду… Разум-от где?.. Не диви молодым, пожилые-то что? Вода ведь теперь холодна, давно уж олень копытом в ней ступил. Долго ль себя остудить да нажить лихоманку. Гляди-ка, какая стала — в
лице ни кровинки. Самовар поскорее поставлю, липового цвету заварю. Напейся на ночь-то.
И, зарыдав, закрыла руками
лицо. Другие матери тоже заплакали. Купцы утешают их, но Сырохватов, как и прежде, ни слова, молчит себе да пальцами постукивает
по пакетам.
И сушат и целя́т материнские слезы детище, глядя
по тому, отчего они льются. Слезы Татьяны Андревны целебным бальзамом канули на полную сердечной скорби Наташу. Тихо повернулась она, открыла ярко пылающее
лицо и тихо припала к груди матери. Татьяна Андревна обняла ее и тихонько, чуть слышно сказала...
Мрачно ходил Марко Данилыч
по комнате, долго о чем-то раздумывал… Дуня вошла. Думчивая такая, цвет с
лица будто сбежал. Каждый день подолгу видается она с Аграфеной Петровной, но нет того, о ком юные думы, неясные, не понятые еще ею вполне тревожные помышленья. Ровно волной его смыло, ровно ветром снесло. «Вот уж неделя, как нет», — думает Дуня… Думает, передумывает и совсем теряется в напрасных догадках.
Русый, лет сорока, невысокого роста, в теплой суконной сибирке, только что потрапезовал он на сон грядущий и, сбираясь улечься на боковую, обратился
лицом к востоку, снял картуз и стал на молитву, крестясь
по старине двуперстно.
— Ходил на Гребновску, — начал Василий Петрович, отирая синим бумажным платком раскрасневшееся и вспотелое
лицо. — Со вчерашнего, слышь, только дня торговля у них маленько зашевелилась. Про цены спрашивал — сказали,
по два рубля
по сороку продают.
Не часто́й дробный дождичек кропит ей
лицо белое, мочит она личико горючьми слезми… Тужит, плачет девушка
по милом дружке, скорбит, что пришло время расставаться с ним навеки… Где былые затеи, где проказы, игры и смехи?.. Где веселые шутки?.. Плачет навзрыд и рыдает Фленушка, слова не может промолвить в слезах.
И бросив на стол белые, исхудалые,
по локоть обнаженные руки, прижала к ним скорбное
лицо и горько зарыдала. У Герасима сердце повернулось…
Как на кустике зеленом
Соловеюшко сидит,
Звонко, громко он поет,
В терем голос подает,
А
по травке,
по муравке
Красны девицы идут,
А котора лучше всех —
Та сударушка моя.
Белым
лицом круглоличка
И наряднее всех.
Как Марфушу не признать,
Как милую не узнать?
Все остались живы, но все обессилели: кто без руки, кто без ноги, у кого
лицо набок сворочено. Ночь кроет побоище и разводит бойцов
по домам.
— Рассказал ты, братец, что размазал, — молвил наконец ему Марко Данилыч. — Послушать тебя, так и сказок не надо… Знатный бахарь! Надо чести приписать! А скажи-ка ты мне
по чистой правде да
по совести — сам ты эти небылицы в
лицах выдумал али слышал от какого-нибудь бахвала?
Еще половины песни не пропели, как началось «раденье». Стали ходить в кругах друг зá другом мужчины
по солнцу, женщины против. Ходили, прискакивая на каждом шагу, сильно топая ногами, размахивая пальмами и платками. С каждой минутой скаканье и беганье становилось быстрей, а пение громче и громче. Струится пот
по распаленным
лицам, горят и блуждают глаза, груди у всех тяжело подымаются, все задыхаются. А песня все громче да громче, бег все быстрей и быстрей. Переходит напев в самый скорый. Поют люди Божьи...
Живее и живее напев, быстрее и быстрее вертятся в кругах. Не различить
лица кружащихся. Радельные рубахи с широкими подолами раздуваются и кажутся белыми колоколами, а над ними веют полотенца и пальмы. Ветер пошел
по сионской горнице: одна за другой гаснут свечи в люстрах и канделябрах, а дьякон свое выпевает...
Она села на диванчик и раз десять провела пальцами
по зардевшемуся, как маков цвет,
лицу своему.
Бросилась она на колени, опершись локтями на кресло, закрыла руками
лицо. Слезы ручьями текут
по бледным щекам.
И вдруг стих Марко Данилыч. Вдруг прояснилось мрачное
лицо его. Блеснула мысль: «А не скупить ли весь караван целиком? Тогда
по ихней дурости какие можно взять барыши!»
Очнулась, поднялась. Диким, исступленным блеском горят широ́ко раскрытые ее глаза, кровавым заревом пышет
лицо, обеими руками откидывает она падающие на
лицо распущенные волосы. Опять все кружáтся, опять поют, ударяя ладонями
по коленам.
А тоска так и разливается
по бледному
лицу ее. Так и гложет у ней сердце… То отец мерещится, то Самоквасов не сходит с ума. Уйти хочется, одной остаться, но Варенька ни на шаг от нее.
Он весь принизился, тревога и смущенье разлились
по старому
лицу.
— Целковых тысячи
по полторы, а были годы, что и
по две получал, — отирая платком раскрасневшееся
лицо, ответил Чубалов и опять понурил голову.
Патап Максимыч пристально посмотрел на нее. А у ней взгляд ни дать ни взять такой же, каков бывал у Марка Данилыча. И ноздри так же раздуваются, как у него, бывало, когда делался недоволен, и глаза горят, и хмурое
лицо багровеет — вся в отца. «Нет, эту девку прибрать к рукам мудрено, — подумал Чапурин. — Бедовая!.. Мужа будет на уздечке водить. На мою покойницу, на голубушку Настю смахивает, только будет покруче ее. А то
по всему Настя, как есть Настя».
На этот раз твердый голос ее будто немного дрогнул, и, как ни укрыто было
лицо ее под двойною наметкой, Семену Петровичу показалось, будто слеза блеснула на очах матери Филагрии. Но тотчас же все исчезло, и пред ним по-прежнему стояла спокойная, ничем не возмутимая мать игуменья.
Неточные совпадения
Тут был, однако, цвет столицы, // И знать, и моды образцы, // Везде встречаемые
лица, // Необходимые глупцы; // Тут были дамы пожилые // В чепцах и в розах, с виду злые; // Тут было несколько девиц, // Не улыбающихся
лиц; // Тут был посланник, говоривший // О государственных делах; // Тут был в душистых сединах // Старик, по-старому шутивший: // Отменно тонко и умно, // Что нынче несколько смешно.
Всё хлопает. Онегин входит, // Идет меж кресел
по ногам, // Двойной лорнет скосясь наводит // На ложи незнакомых дам; // Все ярусы окинул взором, // Всё видел:
лицами, убором // Ужасно недоволен он; // С мужчинами со всех сторон // Раскланялся, потом на сцену // В большом рассеянье взглянул, // Отворотился — и зевнул, // И молвил: «Всех пора на смену; // Балеты долго я терпел, // Но и Дидло мне надоел».
Как он, она была одета // Всегда
по моде и к
лицу; // Но, не спросясь ее совета, // Девицу повезли к венцу. // И, чтоб ее рассеять горе, // Разумный муж уехал вскоре // В свою деревню, где она, // Бог знает кем окружена, // Рвалась и плакала сначала, // С супругом чуть не развелась; // Потом хозяйством занялась, // Привыкла и довольна стала. // Привычка свыше нам дана: // Замена счастию она.
— Управитель так и оторопел, говорит: «Что вам угодно?» — «А! говорят, так вот ты как!» И вдруг, с этим словом, перемена
лиц и физиогномии… «За делом! Сколько вина выкуривается
по именью? Покажите книги!» Тот сюды-туды. «Эй, понятых!» Взяли, связали, да в город, да полтора года и просидел немец в тюрьме.
У одного из восторжествовавших даже был вплоть сколот носос,
по выражению бойцов, то есть весь размозжен нос, так что не оставалось его на
лице и на полпальца.