Неточные совпадения
Замолкла. А в тишине еще слышен веселый младенческий смех Дуни, по-прежнему она играет ленточкой на груди матери. И при звуках ангельского веселья малютки-дочки к ангелам полетела
душа непорочной матери.
— Пожурю! Лаской! — с насмешкой передразнила ее Анисья Терентьевна. — Не так, сударыня моя, не так… Что про это писано?.. А?.. Не знаешь? Слушай-ка, что: «Не ослабляй, бия младенца, аще бо лозою биеши его — не умрет, но здравее будет, ты бо, бия его
по телу,
душу его избавляешь от смерти; дщерь ли имаши — положи на ню грозу свою и соблюдеши ю от телесных, да не свою волю приемши, в неразумии проку́дит девство свое». Так-то, сударыня моя, так-то, Дарья Сергевна.
К родителю была бы почтительна, любовь бы имела к вам нелицемерную, повиновалась бы вам
по бозе во всем, старость бы вашу, когда ее достигнете, чтила, немощь бы вашу и всякую скорбь от всея
души понесла б на себе.
Ото всей
души Марья Гавриловна полюбила девочку, чуть не каждый день проводила с нею
по нескольку часов; от Марьи Гавриловны научилась Дуня тому обращенью, какое
по хорошим купеческим домам водится.
— Дело непривычное, — улыбаясь на дочь, молвил Марко Данилыч. — Людей-то мало еще видала. Город наш махонький да тихой, на улицах ни
души, травой поросли они. Где же Дунюшке было людей видеть?.. Да ничего, обглядится, попривыкнет маленько. Согрешить хочу, в цирк повезу,
по театрам поедем.
— Полно-ка пустое-то городить, — молвил он, маленько помолчав. — Ну что у тебя за сапоги? Стоит ли из-за них грех на
душу брать?.. Нет уж, брательник, неча делать, готовь спину под линьки да посиди потом недельки с две в кутузке. Что станешь делать?.. Такой уж грех приключился… А он тебя беспременно заводчиком выставит… Пожалуй еще, вспороть-то тебя вспорют да на придачу
по этапу на родину пошлют. Со всякими тогда, братец, острогами дорогой-то сознакомишься.
По зиме, когда
по восточным берегам Каспийского моря на сотни верст живой
души не бывало, кизильбаши увозили медь к себе домой на санях, не боясь ни казацких караулов, ни набегов хищных трухменцев.
— Ох-ох-ох!.. Грехи наши, грехи тяжкие! — вздыхал поп по-прежнему. — О душе-то надо бы подумать, Федор Меркулыч. Ведь немало пожито, немало и грехов-то накоплено… Каяться бы тебе да грехи оплакивать, а не жениться!
Многого-то она мне не открыла, а сказала, что, по-ихнему, Бог человека не всего сотворил, от Бога, слышь, только одна
душа, а плоть от дьявола.
И час, и два сидит на крыльце приказчик Дмитрия Петровича… Пусто на ярманке, ни езды, ни ходу, все стихло, угомонилось. Ни на площади, ни
по соседним улицам, ни
по берегу Обводного канала ни
души, опричь одних караульных.
«А ежели разлюбила?.. Прямо спрошу у нее, как только увижусь… не
по ответу — а
по лицу правду узнаю. На словах она не признается — такой уж нрав… Из гордости слова не вымолвит, побоится, не сочли б ее легкоумной, не назвали бы ветреницей… Смолчит, все на
душе затаит… Сторонние про сватовство знают. Если Митеньке сказано, отчего и другим было не сказать?.. Хоть бы этому Смолокурову?.. Давний приятель Зиновью Алексеичу… Нет ли сына у него?..»
Всегда, сколько ни помнила себя Лиза, жила она
по добру и
по правде, никогда ее сердце не бывало причастно ни вражде, ни злой ненависти, и вдруг в ту самую минуту, что обещала ей столько счастья и радостей, лукавый дух сомненья тлетворным дыханьем возмутил ее мысли, распалил
душу злобой, поработил ее и чувства, и волю, и разум.
— Пожалуйста, яви милость! — вскрикнул Веденеев и по-вчерашнему чуть не
задушил приятеля в медвежьих своих объятьях.
А пошлет Господь
по́
душу матушки, а Фленушка в белицах будет — ну тогда и отошли ее красные дни.
— Четыре, — перебил Феклист. — Четвертой-эт позади. С руки тут им будет — потаенного ли кого привезти, другое ли дельцо спроворить
по ихнему секту, чего лучше как на всполье. И овраг рядом, и лес неподалеку — все как нарочно про них уготовано… Нашему брату, церковному, смотреть на них, так с
души воротит… Зачем они это живут… К чему?.. Только небо коптят… А пошарь-ка в сундуках — деньжищ-то что? Гибель!..
Вот он в арестантском халате на тюремных нарах, с болью в сердце, с отчаяньем в
душе, а рядом с ним буйный разгул товарищей
по заключенью, дикий хохот, громкие песни, бесстыдная похвальба преступностью, ругательства, драки…
Но чудное дело: бывало, ночи напролет на молитве стаивал, до одуренья земных поклонов сот до двенадцати отвешивал, все, бывало, двадцать кафизм псалтыря зараз прочитывал, железные вериги, ради умерщвления плоти, одно время носил, не едал
по неделям; но никогда еще молитва так благотворно на его
душу не действовала, как теперь после свиданья с братом и голодной семьей его.
Годы шли один за другим; Иванушке двадцать минуло. В семье семеро ревизских
душ — рекрут скоро потребуется, а
по времени еще не один, первая ставка Иванушке. Задолго еще до срока Герасим положил не довести своего любимца до солдатской лямки, выправить за него рекрутскую квитанцию, либо охотника приискать, чтоб шел за него на службу.
И землицы, слава Богу, досталось достаточно,
по семи десятин на
душу выходит.
По челобитью властей Троице-Сергиева монастыря Фотинова пустынь была приписана к их обители, а
по времени окрестные села, деревни, леса, пожни, рыбные ловли, бобровые гоны были даны из дворцовых волостей тому же монастырю на помин
души царя Михаила Федоровича.
Дуня, видимо, стала удаляться от доброй Дарьи Сергевны, хоть назвáная тетенька по-прежнему
души в ней не чаяла…
—
Душой рада сделать что могу, но как же можно, не зная ничего, наперед обещать исполнить ваше желанье. Может быть, оно и не
по силам мне будет? — говорила Марья Ивановна.
Никто на его честь
по здешним местам
по всем ватагам ни одна
душа с уверением положиться не может.
То помни, Машенька, что ангелы небесные ликуют и радуются, когда языческая
душа вступает в ограду спасения, но все небесные силы в тоске и печали мечутся
по небу, ежели «приведенная»
душа возвратится вспять и снова вступит на погибельный путь фарисейский.
Мемнон не согласился, но коротать время в беседах с Луповицкими был рад, живал у них
по неделям, беседуя о созерцательной жизни, о спасении
души, об умерщвлении плоти и осыпая насмешками монашество, доставалось, впрочем, и белому духовенству.
То пуще всего крушило князя Федора, то всего больше его печалило, что некому было приказать свою
душу, некому
по смерти его быть помянником…
Возрадовал бы Андрей Александрыч преподобную
душу по плоти своего сродника, ныне в небесных селениях пребывающего князя Феодора.
Тень, тень, потетень,
Выше города плетень,
Садись, галка, на плетень!
Галки хохлуши —
Спасенные
души,
Воробьи пророки —
Шли
по дороге,
Нашли они книгу.
Что в той книге?
Ровно
по книге читала в
душе моей!..
По слову Марьи Ивановны, Дуня перекрестилась обеими руками и поклонилась в землю Николаю Александрычу. Он тем же ответил ей. Потом Марья Ивановна подводила ее к каждому из людей Божьих и на каждого она крестилась, и каждому отдавала земной поклон. И они тем же ей отвечали, поздравляя с обновлением
души, с крещением святым духом. Поздравляли друг друга с прибылью для корабля, с приводом новой праведной
души.
Изныла она, изболела
душой по Дунюшке, и не с кем было ей разделить неутешного горя.
Сердитесь вы на меня не сердитесь, Марко Данилыч, а
по любви моей к Дунюшке все, что ни есть у меня на
душе, я теперь открою вам.
— Как же это? — вскликнула Аграфена Петровна. — Да ведь она
души не чаяла в Марье Гавриловне. В огонь и в воду была готова идти за нее. Еще махонькой взяла ее Марья Гавриловна на свое попеченье, вырастила, воспитала, любила, как дочь родную! Говорила, что
по смерти половину именья откажет ей. И вдруг такое дело!.. Господи! Господи!.. Что ж это такое?.. Да как решилась она?
— Доброе дело, спасенное дело, при том же весьма благочестивое и
душе многоспасительное, — сказал отец Прохор, прибирая уютную горенку, где
по стульям и на обветшалом диване были разбросаны домашние вещи.
— Жили мы, жили с тобой, подружились, съединились
душами, — со страстным увлеченьем, тоскливым голосом продолжала речи свои Варенька. — И вдруг ничего как не бывало!.. Станем мы
по тебе тосковать, будем сокрушаться, а ты?.. Забудешь и нас, и святую сионскую горницу… Все забудешь… Опять погрязнешь в суете, погрузишься в мир страстей и утех… И, горючьми слезами обливаючись, будем мы поминать тебя.
Там каждая неодушевленная даже вещь представляется родною, всякий уголок драгоценен
по воспоминаниям, каждая былинка веселит взоры и услаждает
душу…
— Всему свое время, возлюбленный, — сказал Егор Сергеич. — В духе пребывай, почаще на себя его сманивай постом, молитвой и песнопеньем, — проговорил учительно Денисов. — Паче же всего пророчествуй в назидание верных. И сам принимай пророчества, внимай им и твори
по их повелениям. Тем
душу сохранишь и закон исполнишь. Но теперь пока до будущей беседы… Обо многом надо мне потолковать с братцем Николаюшкой. Теперь потолкуем келейно, а после и с тобой, возлюбленный, побеседую. И на соборе поговорим.
Хорошо знала она местность. Выбежав на широкий двор, бросилась было к воротам, но в зачинавшемся уже рассвете увидала, что там на лавочке сидит караульный… В сад побежала, там ни
души. Она дальше и дальше. Бежит, не переводя духа, и назади сада, вблизи Кириллиной пасеки, перелезает через невысокий плетень, а потом
по задам возле длинного ряда крестьянских овинов бежит к попу на край деревни. На него одного вся надежда ее. Подбежав к дому отца Прохора, она крепко постучалась в окно.
— А работники-то на что? — сказала Дарья Сергевна. — Они со всяким удовольствием. Конечно, надо будет их похоронным обедом угостить, вином обнести, ну и
по рукам
по сколько-нибудь на помин
души раздать.
Нет уж, Герасим Силыч, не отрекайтесь от этого,
по доброй вашей
душе сироту не оставьте.
— Это правда, — молвил Никифор Захарыч. — Как только зачнет человек жить не по-хорошему, нечистый тотчас в его
душу, и Господня благодать его покинет…
По себе знаю, Трифон Михайлыч.
Неточные совпадения
С
душою, полной сожалений, // И опершися на гранит, // Стоял задумчиво Евгений, // Как описал себя пиит. // Всё было тихо; лишь ночные // Перекликались часовые; // Да дрожек отдаленный стук // С Мильонной раздавался вдруг; // Лишь лодка, веслами махая, // Плыла
по дремлющей реке: // И нас пленяли вдалеке // Рожок и песня удалая… // Но слаще, средь ночных забав, // Напев Торкватовых октав!
Смеркалось; на столе, блистая, // Шипел вечерний самовар, // Китайский чайник нагревая; // Под ним клубился легкий пар. // Разлитый Ольгиной рукою, //
По чашкам темною струею // Уже душистый чай бежал, // И сливки мальчик подавал; // Татьяна пред окном стояла, // На стекла хладные дыша, // Задумавшись, моя
душа, // Прелестным пальчиком писала // На отуманенном стекле // Заветный вензель О да Е.
Татьяна (русская
душою, // Сама не зная почему) // С ее холодною красою // Любила русскую зиму, // На солнце иней в день морозный, // И сани, и зарею поздной // Сиянье розовых снегов, // И мглу крещенских вечеров. //
По старине торжествовали // В их доме эти вечера: // Служанки со всего двора // Про барышень своих гадали // И им сулили каждый год // Мужьев военных и поход.
В свою деревню в ту же пору // Помещик новый прискакал // И столь же строгому разбору // В соседстве повод подавал. //
По имени Владимир Ленской, // С
душою прямо геттингенской, // Красавец, в полном цвете лет, // Поклонник Канта и поэт. // Он из Германии туманной // Привез учености плоды: // Вольнолюбивые мечты, // Дух пылкий и довольно странный, // Всегда восторженную речь // И кудри черные до плеч.
— Зачем же так неблагосклонно // Вы отзываетесь о нем? // За то ль, что мы неугомонно // Хлопочем, судим обо всем, // Что пылких
душ неосторожность // Самолюбивую ничтожность // Иль оскорбляет, иль смешит, // Что ум, любя простор, теснит, // Что слишком часто разговоры // Принять мы рады за дела, // Что глупость ветрена и зла, // Что важным людям важны вздоры, // И что посредственность одна // Нам
по плечу и не странна?