Неточные совпадения
В стары годы на Горах росли леса кондовые, местами досель они уцелели, больше
по тем местам, где чуваши́, черемиса да мордва живут. Любят те племена леса дремучие да рощи темные, ни один из них без ну́жды деревцá не тронет; рони́ть лес без пути, по-ихнему, грех великий,
по старинному их закону: лес — жилище богов. Лес истреблять — Божество оскорблять, его
дом разорять, кару на себя накликать. Так думает мордвин, так думают и черемис, и чувашин.
А медвежатники
по белу́ свету шатались только летней порой, зимой-то все
дома.
В каждом заводе
по господскому
дому поставил, и каждый
дом дворцом глядел.
По месяцам Данило
дома своего не видывал, а когда являлся в деревню, рассказывал, что бродил
по лесам, нового смолья разыскивал.
Домой воротясь, Марко Данилыч справил
по брате доброе поминовенье:
по тысяче нищих кажду субботу в его
доме кормилось, целый год канонницы из Комарова «негасиму» стояли, поминали покойника
по керженским скитам,
по черниговским слободам, на Иргизе, на Рогожском кладбище.
Каждый год не
по одному разу сплывал он в Астрахань на рыбные промыслá, а в уездном городке, где поселился отец его, построил большой каменный
дом, такой, что и в губернском городе был бы не из последних…
Бродячие приживалки, каких много
по городам, перелетные птицы, что век свой кочуют, перебегая из
дому в
дом: за больными походить, с детьми поводиться, помочь постряпать, пошить, помыть, сахарку поколоть, — уверяли с клятвами, что про беспутную Даренку они вернехонько всю подноготную знают — ходит-де в черном, а жизнь ведет пеструю; живет без совести и без стыдения у богатого вдовца в полюбовницах.
Звала себя «благородною» и потому шляпки носила да чепчики, шлялась
по дворянским
домам и чиновничьим, но, не видя там большого припеку, нисходила своими посещеньями до «неблагородных», даже до самых последних мещан.
Потому Красноглазихе в старообрядских
домах и было больше доверия, чем прощелыге Ольге Панфиловне, что, ходя
по раскольникам из-за подарков, прикидывалась верующею в «спасительность старенькой веры» и уверяла, что только
по своему благородству не может открыто войти в «ограду спасения» и потому и живет «никодимски».
Невзлюбила она Анисью Терентьевну и, была б ее воля, не пустила б ее на глаза к себе; но Марко Данилыч Красноглазиху жаловал, да и нельзя было идти наперекор обычаям, а
по ним в маленьких городках Анисьи Терентьевны необходимы в
дому, как сметана ко щам, как масло к каше, — радушно принимаются такие всюду и, ежели хозяева люди достаточные да тороватые, гостят у них подолгу.
И были, и небылицы
по целым вечерам стала она рассказывать Марку Данилычу про девиц, обучавшихся в московских пансионах, и про тех, что
дома у мастериц обучались.
Называла
по именам
дома богатых раскольников, где от того либо другого рода воспитания вышли дочери такие, что не приведи Господи: одни Бога забыли, стали пристрастны к нововводным обычаям, грубы и непочтительны к родителям, покинули стыд и совесть, ударились в такие дела, что нелеть и глаголати… другие, что у мастериц обучались, все, сколько ни знала их Макрина, одна другой глупее вышли, все как есть дуры дурами — ни встать, ни сесть не умеют, а чтоб с хорошими людьми беседу вести, про то и думать нечего.
Потом Макрина зачнет, бывало, рассказывать про житье обительское и будто мимоходом помянет про девиц из хороших
домов, что живут у Манефы и
по другим обителям в обученье, называет поименно родителей их: имена все крупные, известные
по всему купечеству.
Разговаривая так с Макриной, Марко Данилыч стал подумывать, не отдать ли ему Дуню в скиты обучаться. Тяжело только расстаться с ней на несколько лет… «А впрочем, — подумал он, — и без того ведь я мало ее, голубушку, видаю… Лето в отъезде,
по зимам тоже на долгие сроки из
дому отлучаюсь… Станет в обители жить, скиты не за тридевять земель, в свободное время завсегда могу съездить туда, поживу там недельку-другую, полюбуюсь на мою голубушку да опять в отлучки — опять к ней».
Ото всей души Марья Гавриловна полюбила девочку, чуть не каждый день проводила с нею
по нескольку часов; от Марьи Гавриловны научилась Дуня тому обращенью, какое
по хорошим купеческим
домам водится.
По-прежнему приняла на свои руки Дарья Сергевна хозяйство в
доме Марка Данилыча и
по его просьбе стала понемногу и Дуню приучать к домоводству.
Дома совсем не то: в немногих купеческих семействах уездного городка ни одной девушки не было, чтобы подходила она к Дуне
по возрасту, из женщин редкие даже грамоте знали; дворянские
дома были для Дуни недоступны — в то время не только дворяне еще, приказный даже люд, уездные чиновники, смотрели свысока на купцов и никак не хотели равнять себя даже с теми, у кого оборотов бывало на сотни тысяч.
Сын дворянского предводителя, часто гуляя
по бульвару, под которым в полугоре стоял
дом Смолокурова, частенько поглядывал в подзорную трубку на Дуню, когда гуляла она
по садику либо сидела на балконе с книжкой в руках.
Нежно поглядывая на Дунюшку, рассказывал он Марку Данилычу, что приехал уж с неделю и пробудет на ярманке до флагов, что он, после того как виделись на празднике у Манефы,
дома в Казани еще не бывал, что поехал тогда
по делам в Ярославль да в Москву, там вздумалось ему прокатиться
по новой еще тогда железной дороге, сел, поехал, попал в Петербург, да там и застрял на целый месяц.
Шумит, бежит пароход… Вот на желтых, сыпучих песках обширные слободы сливаются в одно непрерывное селенье…
Дома все большие двухэтажные, за ними дымятся заводы, а дальше в густом желто-сером тумане виднеются огромные кирпичные здания, над ними высятся церкви, часовни, минареты, китайские башенки… Реки больше не видать впереди — сплошь заставлена она несчетными рядами разновидных судов… Направо
по горам и
по скатам раскинулись сады и здания большого старинного города.
— Дурни!.. Хоть бы и вовсе заборов не было, и задатков ежели бы вы не взяли, все же сходнее сбежать. Ярманке еще целый месяц стоять — плохо-плохо четвертную заработаешь, а без пачпорта-то тебя водяной в острог засадит да
по этапу оттуда. Разве к зи́ме до домов-то доплететесь… Плюнуть бы вам, братцы слепые!.. Эй, помя́нете мое слово!..
Со дней Никонова гоненья до дня блаженной кончины Федора Меркулыча у них в
дому канонницы на един час не переводились, негасимую
по усопшим читали, божественные службы правили.
— Показал маленько, — отозвался Зиновий Алексеич. — Всю, почитай, объехали: на Сибирской были, Пароходную смотрели, под Главным
домом раз пяток гуляли, музыку там слушали,
по бульвару и
по Модной линии хаживали. Показывал им и церкви иноверные, собор, армянскую, в мечеть не попали, женский пол, видишь, туда не пущают, да и смотреть-то нечего там, одни голы стены… В городу́ — на Откосе гуляли, с Гребешка на ярманку смотрели,
по Волге катались.
Поминая Петра Великого, властный чужеземец к строгостям было вздумал прибегнуть:
по его веленью чуть не палками купцов в Главный
дом загоняли…
Вслед подбежал за Веденеевым юркий размашистый половой с водкой, с зернистой икрой, с московским калачом, с уральским балыком и с малосольными огурцами. Выкушали
по одной.
По малом времени повторили, а потом Седов сладеньким голоском пропищал, что без троицы
дом не строится.
Дом же господарский, гнездо свое семейное свил Зиновий Алексеич чуть не на самом краю так называемых Гор, в раскинувшемся привольно
по правому берегу Волги, красиво обстроенном Вольске.
В обоих
домах порядок держала и во всех делах,
по хозяйству ли, насчет маленьких внучат, слово ее было законом.
По пятнадцатому году, когда тот
дом только что обстроен был, вступила она под его кровлю хозяюшкой, всю почти жизнь провела в нем безвыездно и ни за что бы на свете не согласилась на старости лет перебраться на новое место.
Советовали знакомые Зиновью Алексеичу свезти дочерей в Казань либо в Москву в хороший пансион, где ихние дочери обучались, а если жаль надолго расставаться, принять в
дом учительницу, чтобы могла она их всему обучить, что
по нынешним временам от дочерей богатых купцов требуется.
Да, пожалуй,
по середам да пятницам скоромничать вздумает, — так разве это в христианском
дому можно?» Зато стал покупать дочерям книги не только божественные, но и мирские.
—
По нынешним обстоятельствам нашему брату чем ни торгуй, без Питера невозможно, — ответил Никита Федорыч. — Ежели
дома на Волге век свой сидеть, не то чтобы нажить что-нибудь, а и то, что после батюшки покойника осталось, не увидишь, как все уплывет.
И стал бедный цыпленок царить в богатом
доме, все под ноготок свой подвела Прасковья Ильинишна, всем распоряжалась
по властному своему хотенью.
Конечно, ваш
дом, движимость, которая на виду осталась, продадут, банки да кредиторы
по скольку-нибудь копеек за рубль получат…
По молитве наступает обычное неустанное движенье
по всей ярманке; разряженные толпы снуют около Главного
дома,
по бульвару,
по рядам.
— А ты не вдруг… Лучше помаленьку, — грубо ответил Корней. — Ты, умная голова, то разумей, что я Корней и что на всякий спех у меня свой смех. А ты бы вот меня к себе в
дом повел, да хорошеньку фатеру отвел, да чайком бы угостил, да винца бы поднес, а потом бы уж и спрашивал,
по какому делу, откуда и от кого я прибыл к тебе.
Да, кроме его, тут же
по соседству
дом Махотина, больше зовут его «полициймейстерским».
— Не отрекусь от слова,
по уговору отдам,
по той цене, что сегодня будет, — ответил Меркулов. — Мы вот как сделаем, Василий Петрович. Ужо часа в три будьте
дома, я зайду за вами, и вместе поедем на биржу. Там узнаем настоящую цену, там, пожалуй, и условие напишем.
— Ладно, — молвил ямщик и, обо́дрясь, хлестнул
по лошадкам, прикрикнув: «Эх вы, сердечные!» Своротил он налево и кривыми закоулками доехал до построенного на скитский лад большого
дома с раскрашенными ставнями, с узорчатой резьбой над окнами.
Дом у него был построен по-скитски — со светлицами, с боковушами, со множеством чуланов и со́лнышей, со светлыми и темными переходами и проходами, с подклетной теплой волокушей и с холодным летником на чердаке — как есть обительская стая.
— Дела, матушка, дела подошли такие, что никак было невозможно
по скорости опять к вам приехать, — сказал Петр Степаныч. — Ездил в Москву, ездил в Питер, у Макарья без малого две недели жил… А не остановился я у вас для того, чтобы на вас же лишней беды не накликать. Ну как наедет тот генерал из Питера да найдет меня у вас?.. Пойдут спросы да расспросы, кто, да откуда, да зачем в женской обители проживаешь… И вам бы из-за меня неприятность вышла… Потому и пристал в сиротском
дому.
После дяди достался ей дом-от, она его летошний год и обрядила по-скитскому.
—
По имени не называли, потому что не знали, а безыменно вдоволь честили и того вам сулили, что ежели б на самую малость сталось
по ихним речам, сидеть бы вам теперь на самом дне кромешной тьмы… Всем тогда от них доставалось, и я не ушел, зачем, видишь, я у себя в
дому моложан приютил. А я им, шмотницам, на то: «Деньги плачены были за то, а от вас я сроду пятака не видывал… Дело торговое…» Унялись, перестали ругаться.
Предъявлю, значит, ему расписку, потребую платежа, а как,
по вашим словам, он теперь не при деньгах, так я расписочку-то ко взысканию, да и упрячу друга любезного — в каменный
дом за решеточку…
Видит он: едут
по деревне три нагруженные кладью воза и становятся возле его
дома.
«Проезжие торговцы коней хотят попоить», — думает Абрам, но видит, что один из них, человек еще не старый,
по виду и одежде зажиточный, сняв шапку, тихою поступью подходит к Абрамову
дому и перед медным крестом, что прибит на середке воротной притолоки, справляет уставной семипоклонный начáл.
Веру искал и мыкался, мыкался
по всему свету вольному, а вот сегодня ее
дома нашел…
Врозь разлезлось и совсем хизнуло хозяйство, самый справный
по деревне
дом упал, а у Пелагеи Филиппьевны что ни год, то ребенок.
Избу поновил, два новых венца под нее подвел, проконопатил, покрыл новым тесом, переложил печи, ухитил двор, холостые строенья кои исправил, кои заново поставил, словом — все в такой привел вид, что чистый, просторный чубаловский
дом опять стал лучшим
по деревне и
по всей окольности.
Зато, когда все заботы и суеты кончились и Герасим воротился в отчий
дом с купеческим свидетельством
по третьей гильдии и родная семья встретила его как избавителя, такую он отраду почувствовал, такое душевное наслажденье, каких во всю жизнь еще не чувствовал.
— Вот и хорошо, вот и прекрасно, ты мне и пополнишь, — молвил на то Смолокуров. — А то на мои именины, на Марка Евангелиста, двадцать пятое число апреля месяца, ежели когда у меня на
дому служба справляется, правят ее
по «Общей минеи» — апостолам службу, а самому-то ангелу моему, Марку Евангелисту, служить и не
по чем.