Неточные совпадения
Таковы сказанья на Горах. Идут они
от дедов,
от прадедов. И у русских
людей, и у мордвы с черемисой о русском заселенье по Волге преданье одно.
И потому еще, может быть, любят чужеродцы родные леса, что в старину, не имея ни городов, ни крепостей, долго в недоступных дебрях отстаивали они свою волюшку, сперва
от татар, потом
от русских
людей…
Но
от него один свахам ответ бывал: «Бог вас спасет, что из
людей меня не выкинули, а беспокоились вы, матушки, попусту.
Недобрых слухов до Марка Данилыча никто довести не смел.
Человек был крутой, властный — не ровен час, добром
от него не отделаешься. Но дошли, добежали те слухи до Дарьи Сергевны.
Зато каждый раз получала
от согрешивших «деяние благо», потому что очень уж была горазда отмаливать грехи учреждавших в угоду дьяволу и на прельщение
человекам демонские празднества.
Называла по именам дома богатых раскольников, где
от того либо другого рода воспитания вышли дочери такие, что не приведи Господи: одни Бога забыли, стали пристрастны к нововводным обычаям, грубы и непочтительны к родителям, покинули стыд и совесть, ударились в такие дела, что нелеть и глаголати… другие, что у мастериц обучались, все, сколько ни знала их Макрина, одна другой глупее вышли, все как есть дуры дурами — ни встать, ни сесть не умеют, а чтоб с хорошими
людьми беседу вести, про то и думать нечего.
Потому, знаете, живем на виду,
от недобрых
людей клеветы могут пойти по́ миру — говядину, дескать, едят у Манефиных, скоромничают.
— Полноте, Марко Данилыч!.. Никогда
от нас этого вы не услышите, — возразила Макрина. — Всяк злак на службу
человеком, сказано…
Но нельзя же Дуню на баржу везти, всякий непривычный
человек за полверсты
от рыбного каравана нос затыкает, уж не хорошо больно попахивает.
—
От стрешного, поперечного,
от лихого
человека помилуй, Господи, рабу свою Евдокею!
От притки,
от приткиной матери,
от черного
человека,
от рыжего,
от черемного, завидливого, урочливого, прикошливого,
от серого глаза,
от карего глаза,
от синего глаза,
от черного глаза!..
— Да, Федор Меркулыч
человек был мудрый и благочестивый, — продолжал Смолокуров. — Оттого и тюленем не займовался, опричь рыбы никогда ничего не лавливал. И бешенку на жир не топил, «грешно, говорил, таку погань в народ пускать, для того что вкушать ее не показано…». Сынок-от не в батюшку пошел. В тюленя́ весь капитал засадить… Умно, неча сказать… Променял шило на свайку… Нет, дружище, ежели и вперед он так пойдет, так, едучи в лодке, пуще, чем в бане, угорит.
То-то и есть: молодые-то
люди что новы горшки — то и дело бьются, а наш-от старый горшок хоть берестой повит, да три века живет.
— Самый буянственный
человек, — на все стороны оглядываясь, говорил Василий Фадеев. —
От него вся беда вышла… Он, осмелюсь доложить вашей милости, Марко Данилыч, на все художества завсегда первым заводчиком был. Чуть что не по нем, тотчас всю артель взбудоражит. Вот и теперь — только что отплыли вы, еще в виду косная-то ваша была, Сидорка, не говоря ни слова, котомку на плечи да на берег. За ним все слепые валом так и повалили.
Дальних
людей к большим делам не приставлял; пробовал, да
от каждой пробы сундук тощал.
Хранить родство, помогать по силе возможности сродникам по тем местам считается великой добродетелью, а на того, кто удаляется
от родных, близких ли, дальних ли, смотрят как на недоброго
человека.
Вспомнилось тут Меркулову, как иные не очень богатые
люди от рыбного товара в короткое время делались миллионщиками.
— Мало ль чего! Татары и кобылятину жрут, господа зайцев едят да похваливают. Вотяки с чувашами и житничками не брезгуют. Так им закон не писан, а мы
люди крещеные,
от мерзости нам вкушать не подобает. Нет уж, Петр Степаныч, пожалуйста, не паскудь ухи.
— Конечно, это доподлинно так! Супротив этого сказать нечего, — вполголоса отозвался Доронин. — Только ведь сам ты знаешь, что в рыбном деле я на синь-порох ничего не разумею. По хлебной части дело подойди, маху не дам и советоваться не стану ни с кем, своим рассудком оборудую, потому что хлебный торг знаю вдоль и поперек. А по незнаемому делу как зря поступить? Без хозяйского то есть приказу?.. Сам посуди. Чужой ведь он человек-от. Значит, ежели что не так, в ответе перед ним будешь.
— Что ж из того, что доверенность при мне, — сказал Зиновий Алексеич. — Дать-то он мне ее дал, и по той доверенности мог бы я с тобой хоть сейчас по рукам, да боюсь, после бы
от Меркулова не было нареканья… Сам понимаешь, что дело мое в этом разе самое опасное. Ну ежели продешевлю, каково мне тогда будет на Меркулова-то глаза поднять?.. Пойми это, Марко Данилыч. Будь он мне свой
человек, тогда бы еще туда-сюда; свои, мол,
люди, сочтемся, а ведь он чужой
человек.
Совсем выбились из сил, ходя по сыпучему песку; наконец какой-то добрый
человек показал им на баржи, что стояли далеко
от берега, чуть не на самом стрежне реки.
Тихо и ясно стало нá сердце у Дунюшки с той ночи, как после катанья она усмирила молитвой тревожные думы. На что ни взглянет, все светлее и краше ей кажется. Будто дивная завеса опустилась перед ее душевными очами, и невидимы стали ей людская неправда и злоба. Все
люди лучше, добрее ей кажутся, и в себе сознает она, что стала добрее и лучше. Каждый день ей теперь праздник великий. И мнится Дуне, что будто
от тяжкого сна она пробудилась, из темного душного морока на высоту лучезарного света она вознеслась.
На брань, на попреки обманутого только, бывало, хихикает да его же корит: «А кто тебе, умному
человеку, говорит, велел
от нас, дураков, гнилой товар принимать?
— Хорошего немного, сударыня, — сказал Марко Данилыч, допивая третий стакан чаю. — Если бы жил он по-хорошему-то, много бы лучше для него было. Без
людей и ему века не изжить, а что толку, как
люди тебе на грош не верят и всячески норовят
от тебя подальше.
Встречаясь со знакомыми, Доронин под рукой разузнавал про Веденеева — каков он нравом и каковы у него дела торговые. Кто ни знал Дмитрия Петровича, все говорили про него похвально, отзывались как о
человеке дельном и хорошем. Опричь Смолокурова, ни
от кого не слыхал Зиновий Алексеич худых вестей про него.
«Что-нибудь да не так, — думает он, — может, какой охотник до скорой наживы вздумал в мутной водице рыбку поймать, подъехал к Зиновéю Алексеичу, узнав, что у него
от меня есть доверенность, а он в рыбном деле слепой
человек».
— Беды б ему
от того не было… — сказал Марко Данилыч. — Убытки ум дают. А Меркулов
человек молодой, ему надо ума набираться.
И все тут с ним, все —
от Адама до последнего
человека, и всем кажется, что они забылись мертвенным сном на одну лишь секунду…
И всем так, всем —
от Адама до самого последнего
человека…
В это самое время из окна рубки, что над каютами, высунулся тощий, болезненный, с редкими прилизанными беловатыми волосами и с желто-зеленым отливом в лице, бедно одетый молодой
человек. Задыхаясь
от кашля, кричал он на полового...
И
от того
человек тотчас помирает, хоша бы на другом конце света был…
Многого-то она мне не открыла, а сказала, что, по-ихнему, Бог
человека не всего сотворил,
от Бога, слышь, только одна душа, а плоть
от дьявола.
— Бес-от силен, Никита Федорыч, — сказал он Меркулову. — Особливо силен он на этаком многолюдстве при таком нечестии, как здесь. И со старыми
людьми у Макарья бывают прорухи, а Дмитрий Петрович
человек еще молодой… Мало ли что может случиться!..
Зачем они отрекаются
от отца с матерью,
от жены с детьми,
от всех
людей?..
«Ему теперь можно, — думал Дмитрий Петрович, — он теперь у них свой
человек…» Оттого так и обрадовался он, когда узнал
от Флора Гаврилова о нежданном приезде приятеля…
Чуть-чуть отлегло
от сердца у Петра Степаныча, но не совсем успокоили его слова Сурмина. Знал он, что Фленушка, если захочет, нá
людях будет одна, дома другая.
— Матушка, да разве нет пользы древлему благочестию
от того, что почтенные наши
люди с сильными мира знаются?.. — возразил Петр Степаныч. — Сами же вы не раз мне говаривали, что христианство ими
от многих бед охраняется…
— Как же это так? — говорила она. — Как же это вдруг ни с того ни с сего пропал
человек, ровно клад
от аминя рассыпался?.. Надо бы кому поискать его.
— Вот какие вы ноне стали ветрогоны! Вот за какими делами по богомольям разъезжаете! Святые места порочите, соблазны по
людям разносите! Не чаяла я таких делов
от Петра Степаныча, не ожидала… Поди вот тут, каков лукавец! И подумать ведь нельзя было, что за ним такие дела водятся… Нехорошо, нехорошо, ой как нехорошо!
— И не заводите их, — сказала Марья Ивановна. — Но надо вам сказать, моя дорогая, что дух злобы и неприязни не одними романами прельщает
людей. Много у него разных способов к совращенью и пагубе непорочных… Не одними книгами распаляет он в их сердцах ту страсть, что
от Бога и
от святых его ангелов отлучает… Пуще всего берегитесь этой злой, пагубной страсти…
Будет толку
от него, что в омете
от гнилой соломы, станет век свой бродить да по
людям бобы разводить».
Негде, неоткуда, не
от кого получить ответов на такие вопросы, и пытливый
человек целую жизнь проищет их…
Было время, когда наши предки, мощной рукой Петра Великого выдвинутые из московского застоя в жизнь западную, быстро ее усвоили, не разбирая дурного
от хорошего, пригодного русскому
человеку от непригодного.
Братнина нищета и голод детей сломили в Чубалове самообольщенье духовной гордостью. Проклял он это исчадие ада, из ненавистника
людей, из отреченника
от мира преобразился в существо разумное — стал
человеком… Много вышло из того доброго для других, а всего больше для самого Герасима Силыча.
А в пятнадцать годов шатанья, скитанья, черноризничанья успел
от добрых
людей отстать…
Нешто
люди те были, нешто сам-от я был
человеком?..
Говорили Чубаловы с тем, с другим мужиком порознь, говорили и с двумя, с тремя зарáз, и все соглашались, что хотят из деревни их согнать не по-Божески, что это будет и перед Богом грех, и перед добрыми
людьми зазорно, но только что мир-народ в кучу сберется, иные речи
от тех же самых мужиков зачнутся: «Вон из деревни!
— Знающие
люди доподлинно так заверяют, — спокойно ответил Чубалов. — Опять же у нас насчет самых редкостных вещей особые записи ведутся. И так икона с записью. Была она после также комнатной иконой у царевны Евдокии Алексеевны, царя Алексея Михайловича меньшой дочери, а
от нее господам Хитровым досталась, а
от них в другие роды пошла, вот теперь и до наших рук доспела.
И вот целой ватагой,
человек в сотню, с гамом, со свистом и неистовым хохотом кинулись они
от Железного дома и смяли все, что ни попалось им на пути.
Когда Марко Данилыч вошел в лавку к Чубалову, она была полнехонька. Кто книги читал, кто иконы разглядывал, в трех местах шел живой торг; в одном углу торговал Ермолаич, в другом Иванушка, за прилавком сам Герасим Силыч. В сторонке, в тесную кучку столпясь, стояло
человек восемь, по-видимому, из мещан или небогатых купцов. Двое, один седой, другой борода еще не опушилась, горячо спорили
от Писания, а другие внимательно прислушивались к их словам и лишь изредка выступали со своими замечаньями.