Неточные совпадения
— Часослов покончили,
за перву кафизму села, —
ответила Дарья Сергевна.
Краем уха слушала россказни мастерицы про учьбу́ ребятишек, неохотно
отвечала ей на укоры, что держит Дуняшу не по старинным обычаям, но, когда сказала она, что Ольга Панфиловна срамит ее на базаре, как бы застыла на месте, слова не могла
ответить… «В трубы трубят, в трубы трубят!» — думалось ей, и, когда мастерица оставила ее одну, из-за густых ресниц ее вдруг полилися горькие слезы.
— Был кто
за рыбой? — отрывисто спросил Василья Фадеева Смолокуров, не поднимая глаза с бумаги и взглядом даже не
отвечая на отдаваемые со всех сторон ему поклоны.
— А
за что мне в перву-то голову
отвечать? — тоскливо заговорил Сидор Аверьянов, хорошо знакомый и с Казанью, и с Самарой. — Что я первый заговорил с проклятым жидом… Так что же?.. А галдеть да буянить, разве я один буянил?.. Тут надо по-божески. По-справедливому, значит… Все галдели, все буянили — так-то.
— Вестимо, не тому, Василий Фадеич, — почесывая в затылках,
отвечали бурлаки. — Твои слова шли к добру, учил ты нас по-хорошему. А мы-то, гляди-ка, чего сдуру-то наделали… Гля-кась, како дело вышло!.. Что теперича нам
за это будет? Ты, Василий Фадеич, человек знающий, все законы произошел, скажи, Христа ради, что нам
за это будет?
—
За глаза, —
отвечал тот. — В самом деле, вместе-то ехать будет охотнее… Да вот не знай сам-от, удосужусь ли.
— Опять же и то взять, — опять помолчав, продолжал свое нести Фадеев. — Только что приказали вы идти каждому к своему месту, слепые с места не шелохнулись и пуще прежнего зачали буянить, а которы с видами, те, надеясь от вашего здоровья милости, по первому слову пошли по местам… Самым главнеющим озорникам, Сидорке во-первых, Лукьяну Носачеву, Пахомке Заплавному, они же после в шею наклали. «Из-за вас, говорят, из-за разбойников, нам всем
отвечать…» Народ смирный-с.
— Слушаю-с, —
ответил приказчик и, прокашлявшись в руку, спросил, глядя в сторону: —
За простойные дни как прикажете?
— Просим милости, — радушно
ответил Доронин. — Дорогим гостям завсегда рады: рано ли, поздно ли, и в полночь и
за полночь… Чайку чашечку!
— И то ведь я пришел покалякать с тобой, —
ответил Марко Данилыч, принимаясь
за налитую чашку. — Скажи ты мне, Зиновий Алексеич, по самой сущей, по истинной правде, вот как перед Богом… Что это у тебя вечор так гребтело, когда мы с тобой насчет этого Меркулова толковали.
— Такое уж наше дело, —
отвечал Меркулов. — Ведь я один, как перст, ни
за мной, ни передо мной нет никого, все батюшкины дела на одних моих плечах остались. С ранней весны в Астрахани проживаю, по весне на взморье, на ватагах, летом к Макарью; а зиму больше здесь да в Петербурге.
— Самой-то не было дома, в Шарпан соборовать ездила. Выкрали без нее… —
ответил Самоквасов. — И теперь
за какой срам стало матушке Манефе, что из ее обители девица замуж сбежала, да еще и венчалась-то в великороссийской! Со стыда да с горя слегла даже, заверяет Таифа.
— В театр имели сегодня намерение? — весело
отвечал обрадованный Самоквасов. — Я сим же моментом
за билетами.
— Ничего, ваше степенство, плотвой, окунями добавим, да вот еще у нас два налима. Навар будет знатный —
за первый сорт, —
ответил ловец. — А щука да лещ в уху не годят, — прибавил он.
— Из-за Волги, родной, из Комарова, —
ответила Таисея.
— Покуда счастье везет, не исполошился ни разу, —
отвечал Марко Данилыч. — Иной раз у него и сорвется карась, — глядишь, щука клюну́ла. Под кем лед ломится, а под ним только потрескивает. Счастье, говорю. Да ведь на счастье да на удачу крепко полагаться нельзя: налетит беда — растворяй ворота, а беда ведь не ходит одна, каждая семь бед
за собой ведет.
— Да при всяких, когда до чего доведется, —
отвечал трактирщик. — Самый доверенный у него человек. Горазд и Марко Данилыч любого человека
за всяко облаять, а супротив Корнея ему далеко. Такой облай, что слова не скажет путем, все бы ему с рывка. Смолокуров, сами знаете, и спесив, и чванлив, и держит себя высоко, а Корнею во всем спускает. Бывает, что Корней и самого его обругает на чем свет стоит, а он хоть бы словечко в ответ.
— Цен еще не обнаружилось, — преспокойно
ответил Марко Данилыч, уписывая
за обе щеки поросенка под хреном и сметаной. — Надо полагать, маленько поднимутся. Теперь могу тебе рубль восемь гривен дать… Пожалуй, еще гривенку накину. Денег половину сейчас на стол, останная к Рождеству. По рукам, что ли?
— Покорнейше благодарим, Никита Федорыч, только увольте, пожалуйста, —
отвечает он на приглашения Меркулова. — Нам ведь нет туда ходу, мы ведь третьего класса — на то порядок. Вы вот в первом сели, так вам везде чистый путь, а нашему брату
за эту перегородку пройти нельзя.
— Да ведь у нас с вами об этом лесе не один раз было толковано, Василий Петрович, —
отвечала Марья Ивановна. —
За бесценок не отдам, а настоящей цены вы не даете. Стало быть, нечего больше и говорить.
— Есть, —
ответил Василий Петрович. — Довольно-таки… Носятся слухи, что и дом-то в лесу Марья Ивановна ради фармазонства поставила. Сергей-от лесник
за попа, слышь, у них!..
— Не отрекусь от слова, по уговору отдам, по той цене, что сегодня будет, —
ответил Меркулов. — Мы вот как сделаем, Василий Петрович. Ужо часа в три будьте дома, я зайду
за вами, и вместе поедем на биржу. Там узнаем настоящую цену, там, пожалуй, и условие напишем.
— Довольно, —
ответил Феклист. — Наши-то, церковники то есть, да и староверы, которые
за матерей не больно гораздо стоят, помирают, бывало, со смеху, а ихней статьи люди, особливо келейные, те на стены лезут, бранятся… Не икалось нешто вам, как они тогда поминки вам загибали?
— Какое ж могло быть у ней подозренье? —
отвечал Феклист Митрич. —
За день до Успенья в городу она здесь была, на стройку желалось самой поглядеть. Тогда насчет этого дела с матерью Серафимой у ней речи велись. Мать Манефа так говорила: «На беду о ту пору благодетели-то наши Петр Степаныч с Семеном Петровичем из скита выехали — при ихней бытности ни
за что бы не сталось такой беды, не дали бы они, благодетели, такому делу случиться».
— Получил, —
ответил Смолокуров. — Точно что получил. Что ж из того?… Мне твоих денег, любезный друг, не надо, обижать тебя я никогда не обижу. Учет по завтрашний день учиним; сколько доведется с тебя
за этот месяц со днями процентов получить, а остальное, что тобой лишнего заплачено из капитала, вычту, тем и делу конец.
— Псалтыри по три целковых
за штуку, часословы по рублю, —
ответил Чубалов. — Считайте.
—
За сотню наберется, —
отвечал Чубалов.
— Ни единого, —
отвечал солдат. — Барыня у него года три померла, и не слышно, чтоб у него какие сродники были. Разве что дальние, седьма вода на киселе. Барыниных сродников много. Так те поляки, полковник-от полячку
за себя брал, и веры не нашей была… А ничего — добрая тоже душа, и жили между собой согласно… Как убивался тогда полковник, как хоронил ее, — беда!
— Конечно, так, барышня, —
отвечал Марко Данилыч. — еще сказано, что «
за сирого сам Бог на страже стоит», да ведь мы люди земные — помышляем о земном.
— Кто же ее неволит? — с ясной улыбкой
ответил Марко Данилыч. — Сказано ей: кто придется по сердцу,
за того и выходи, наперед только со мной посоветуйся, отец зла детищу не пожелает, а молоденький умок старым умом крепится. Бывали у нас и женишки, сударыня, люди все хорошие, с достатками. Так нет — и глядеть ни на кого не хочет.
— Сама не знаю и домыслиться не могу, что
за сокровенные тайны, — в недоумении разводя руками,
отвечала Дарья Сергевна. — А сдается, что тут что-то недоброе. Сбивает она нашу голубушку с пути истинного. В свою, должно быть, великороссийскую церковь хочет ее совратить. Вот чего боюсь, вот чего опасаюсь, Марко Данилыч… Как подумаю, так сердце даже кровью обольется, так и закипит… Ох, Господи, Господи!.. До каких бед мы дожили.
— Нельзя, Дунюшка, никак нельзя, моя милая. В другое время наговоримся, — с ласковой улыбкой
отвечала на горячие просьбы Дуни Марья Ивановна. — Через месяц буду в Фатьянке. Тогда, надеюсь, Марко Данилыч посетит меня на новоселье и тебя привезет. Ягоды поспеют к тому времени,
за ягодами будем ходить,
за грибами. Ты любишь грибы брать?
— Дам, —
ответила Марья Ивановна. — Дам, потому что ручаюсь
за нее, как
за самое себя.
— Спасибо, родная, спасибо, — ласково
ответила Варвара Петровна и поцеловала Лукерьюшку. — Поставь на скамейку, а ужо зайди ко мне, я тебе
за этот гостинец платочек подарю, а то вон у тебя какой дырявый на голове-то.
— Приду, —
ответил дьякон, — чаю давно не пивал. Скажи там: целый бы самовар на мою долю сготовили. Новую песню
за то вам спою. Третий день на уме копошится, только надо завершить.
— Христос воскрес! — с ясной улыбкой
отвечал Пахом. — Все в трудах, все
за цветочками!
— Дай Бог, чтобы было по-вашему, Марко Данилыч, — с тоской и рыданьями
отвечала Дарья Сергевна. — А все-таки заботно, все-таки опасливо мне
за нее. Во сне ее то и дело вижу да все таково нехорошо: либо разодетую, разубранную в шелках, в бархатах, в жемчугах да в золоте, либо мстится мне, что пляшет она с каким-то барином, а не то вижу всю в цветах каких-то диковинных… Не к добру такие сны, Марко Данилыч.
— Не получим, Марко Данилыч, —
отвечал Меркулов. — Мы только на пять рассчитали. По этому расчету и цены назначили. Пять процентов, право, довольно. Мы ведь
за скорой наживой не гонимся.
За границей купцы-то много побогаче вас, а довольствуются и меньше, чем пятью процентами.
— Можнá, болна можнá, —
отвечал Субханкулов. — Только дорогá кул. Хан дорогá
за кула брал, очиннá дорогá.
— Не слышно этого, —
отвечала та. — Фатьянскими зовут, а то еще алымовскими. А что потаенные они, так в самом деле потаенные. Ни к себе никого, ни сами ни к кому. Чудныé, право, чудныé. Кажись, как бы человеку не жить нá людях?.. И думать так не придумать, что
за люди такие… Мудреные!..
Долго бы лежать тут Марку Данилычу, да увидела его соседка Акулина Прокудина. Шла Акулина с ведрами по воду близ того места, где упал Марко Данилыч. Вгляделась… «Батюшки светы!.. Сам Смолокуров лежит». Окликнула — не
отвечает, в другой, в третий раз окликнула — ни словечка в ответ. Поставила Акулина ведра, подошла: недвижим Марко Данилыч, безгласен, рот на сторону, а сам глухо хрипит. Перепугалась Акулина, взяла
за руку Марка Данилыча — не владеет рука.
— Ничего пока не известно, —
отвечал Патап Максимыч. — Думать надо, по-старому все останется. Видно, попугали матерей, чтобы жили посмирней. А то уж паче меры возлюбили они пространное житие. Вот хоть бы сестрица моя родимая — знать никого не хотела, в ус никому не дула, вот
за это их маленько и шугнули. Еще не так бы надо. Что живут? Только небо коптят.
— Нет, —
ответила Аграфена Петровна. — Ни родства, ни свойства, да и знакомы не очень коротко. Да ведь при больном нет никого присмотреть
за делами. Потому тятенька и поехал.
Не
ответил на это ничего Патап Максимыч, и после того разговор не ладился больше. Как ни старался Колышкин своротить беседу на другое, Чапурин
ответил двумя-тремя словами да потом и смолк. Ужинать подали, и
за ужином все время молчал.
— Благодетель вы наш, —
отвечала плачущая и взволнованная Дарья Сергевна. — Нежданный-эт гость лучше жданных двух, а вы к нам не гостить, а с Божьей милостью приехали. Мы до вас было думали, что Марк-от Данилыч ничего не понимает, а только вы подошли, и
за руку-то вас взял, и радостно таково посмотрел на вас, и слезыньки покатились у него. Понимает, значит, сердечный, разум-от, значит, при нем остался. Челом до земли
за ваше неоставленье!
— Какие у нас, матушка, вишни? Опричь рябины, малины да черники с гонобоблем, и в заводе нет ничего, —
отвечал Патап Максимыч, принимаясь
за звено жирной, сочной осетрины.
—
За девять рублев в месяц, — нахально
ответил Пимен Семенов, глядя в упор на Чапурина.
— Не знаю, — грустно
ответила Дуня. — Я ведь не на своей воле. Марья Ивановна привезла меня сюда погостить и обещалась тятеньке привезти меня обратно. Да вот идут день
за день, неделя
за неделей… а что-то не видать, чтоб она собиралась в дорогу… А путь не близкий — больше четырехсот верст… Одной как ехать? И дороги не знаю и страшно… мало ли что может случиться? И жду поневоле… А тут какой-то ихний родственник приедет погостить, Марья Ивановна для него остаться хочет — давно, слышь, не видались.
— Тятенька
за это не взыщет, — сдержанно
ответила Дуня. — И сам он водит знакомство с великороссийскими, любит даже с ними беседовать.
— Лет восемнадцати либо девятнадцати, —
отвечал Николай Александрыч. — А какая восторженная!.. Не была еще приведена, а уж пророчествовала. Чуть не каждый день на нее накатывало. Одно беда, — продолжал Николай Александрыч, — недели
за три до теперешнего она вдруг охладела к вере.