Неточные совпадения
В лесах за Волгой бедняков, какие живут на Горах, навряд найти, зато и заволжским тысячникам далеко до нагорных богачей.
Только эти богачи для бедного люда
не в пример тяжелей, чем заволжские тысячники. Лесной народ добродушней, проще, а нагорному пальца в рот
не клади. Нагорный богач норовит из осмины четвертину вытянуть, из блохи голенище скроить.
Много о Дарье Сергевне она тихих слез пролила; люди тех слез
не видали, знали про них
только Бог да муж…
Только четыре годика прожил Марко Данилыч с женой. И те четыре года ровно четыре дня перед ним пролетели. Жили Смолокуровы душа в душу, жесткого слова друг от дружки
не слыхивали, косого взгляда
не видывали. На третий год замужества родила Олена Петровна дочку Дунюшку, через полтора года сыночка принесла, на пятый день помер сыночек; неделю спустя за ним пошла и Олена Петровна.
«Мне, — говаривал он, — ничего
не надо, ей бы
только, голубушке, побольше припасти, чтоб
не ведала нужды,
не знавала недостатков».
Ничем
не оскорблялась Ольга Панфиловна, кроме
только одного: ежели кто усомнится в ее «благородстве», ежели скажет кто, что чин губернского секретаря
не важен.
— Я ведь, Сергевнушка, спро́ста молвила, — облокотясь на угол стола и подгорюнясь, заговорила она унылым голосом. — От меня, мать моя, слава Богу, сплеток никаких
не выходит… Смерть
не люблю пустяков говорить… так
только молвила, тебя жалеючи, сироту беззаступную, знать бы тебе людские речи да иной раз, сударыня моя, маленько и остеречься.
Вот уж истинна-то правда, что в сиротстве жить —
только слезы лить, все-то обидеть сироту хотят, поклепы несут на нее да напраслины, а напраслина-то ведь, что уголь:
не обожжет, так запачкает…
Разница между ними в том
только была, что благородная приживалка водилась с одними благородными, с купцами да с достаточными людьми из мещанства, а Анисья Терентьевна с чиновными людьми вовсе
не зналась, держась
только купечества да мещанства…
Потому Красноглазихе в старообрядских домах и было больше доверия, чем прощелыге Ольге Панфиловне, что, ходя по раскольникам из-за подарков, прикидывалась верующею в «спасительность старенькой веры» и уверяла, что
только по своему благородству
не может открыто войти в «ограду спасения» и потому и живет «никодимски».
По домам обучать Красноглазиха
не ходила, разве
только к самым богатым; мальчики, иногда и девочки сходились к ней в лачужку, что поставил ей какой-то дальний сродник на огороде еще тогда, как она
только что надела черное и пожелала навек остаться христовой невестой.
— На первый раз будет с тебя, моя грамотница. Сам-от учить я
не горазд, да мне же и некогда… Самому хотелось
только почин положить, учить тебя станет тетя Дарья Сергевна. Слушайся ее да учись хорошенько — гостинца привезу.
— Что ты, что ты, сударыня!.. Окстись! Опомнись! — вскликнула громко Анисья Терентьевна. — Как возможно
только помыслить преставлять старину?.. После того скажешь, пожалуй: «
Не все ль де едино, что в два, что в три перста креститься!..»
Отроковице, по Василию Великому, «
не дерзкой быти на смех», а она у вас
только и дела, что гогочет, «стыдением украшатися» надобно, а она язык мне высунула, «долу зрение имети» подобает, а она, ровно коза, лупит глаза во все стороны…
Только на самое себя сплеток
не плетет, а то на всех, на всех, что ни есть на свете людей…
Горе, коль есть его с кем размыкать, — еще
не горе, а
только полгоря.
— Пошло нынче это заведенье по купечеству у старообрядцев даже,
только я на то
не согласен…
— Ну нет, Марко Данилыч, за это я взяться
не могу, сама мало обучена, — возразила Дарья Сергевна. — Конечно, что знаю, все передам Дунюшке,
только этого будет ей мало… Она же девочка острая, разумная,
не по годам понятливая — через год либо через полтора сама будет знать все, что знаю я, — тогда-то что ж у нас будет?
— А в позапрошлом году, помните, как на Троицу по «Общей минеи» стала было службу справлять да из Пятидесятницы простое воскресенье сделала?.. Грехи
только с ней! — улыбаясь, сказала Дарья Сергевна. — К тому ж и то надо взять, Марко Данилыч,
не нашего ведь она согласу…
— Это еще
не беда, — заметил Смолокуров. — Разница меж нами
не великая — та же стара вера, что у них, что у нас. Попов
только нет у них, так ведь и у нас были да сплыли.
— Зачем певицу? Брать так уж пяток либо полдюжину. Надо, чтоб и пение, и служба вся были как следует, по чину, по уставу, — сказал Смолокуров. — Дунюшки ради хоть целый скит приволоку́, денег
не пожалею… Хорошо бы старца какого ни на есть, да где его сыщешь? Шатаются, шут их возьми, волочатся из деревни в деревню — шатуны, так шатуны и есть… Нечего делать, и со старочкой, Бог даст, попразднуем…
Только вот беда, знакомства-то у меня большого нет на Керженце. Послать-то
не знаю к кому.
— Все это хорошо и добро, — молвил как-то раз Марко Данилыч, — одно
только не ладно, к иночеству, слышь, у вас молоденьких-то дев склоняют, особливо тех, кто побогаче… Расчетец — останется девка в обители, все родительское наследие туда внесет… Таковы, матушка Макрина, про скиты обносятся повсюдные слухи.
Только такие советы
не отецким дочерям,
не богатым девицам внушаются, а сироткам, что с малолетства призрены в обители Христа ради.
Разговаривая так с Макриной, Марко Данилыч стал подумывать,
не отдать ли ему Дуню в скиты обучаться. Тяжело
только расстаться с ней на несколько лет… «А впрочем, — подумал он, — и без того ведь я мало ее, голубушку, видаю… Лето в отъезде, по зимам тоже на долгие сроки из дому отлучаюсь… Станет в обители жить, скиты
не за тридевять земель, в свободное время завсегда могу съездить туда, поживу там недельку-другую, полюбуюсь на мою голубушку да опять в отлучки — опять к ней».
— Чего тут раздумывать? — нетерпеливо вскликнул Марко Данилыч. — Сама же ты, матушка,
не раз говорила, что у вас девичья учьбá идет по-хорошему… А у меня
только и заботы, чтобы Дуня, как вырастет, была б
не хуже людей… Нет, уж ты, матушка, речами у меня
не отлынивай, а лучше посоветуй со мной.
И пошла рассказывать ни так ни сяк
не подходящее к делу. Ей
только надо было отвести в сторону мысли Смолокурова;
только для того и речь повела… И отвела… мастерица была на такие отвороты.
— Так я и отпишу к матушке, — молвила Макрина. — Приготовилась бы принять дорогую гостейку.
Только вот что меня сокрушает, Марко Данилыч. Жить-то у нас где будет ваша Дунюшка? Келий-то таких нет. Сказывала я вам намедни, что в игуменьиной стае тесновато будет ей, а в других кельях еще теснее, да и
не понравится вам —
не больно приборно… А она, голубушка, вон к каким хоромам приобыкла… Больно уж ей у нас после такого приволья
не покажется.
— Разве что так, — молвила Макрина. —
Не знаю
только, какое будет на то решение матушки. Завтра же напишу ей.
Одно
только не знает она, как строить домик.
— По воскресеньям бы часы
только стояла, а к утрене ходила бы разве
только на большие праздники — а то ее отнюдь
не неволить: ребенок еще, — молвил Марко Данилыч.
Одного
только для живущих девиц у нас
не полагается — платьица бы немецким покроем
не шили да головку бы завсегда покровенну имели, хоть бы маленьким платочком повязывались, потому что так по Писанию.
Пришла, наконец, пора расставанья, насилу оторвался Марко Данилыч от дочки, а уехавши, миновал свой город и с последним пароходом сплыл в Астрахань,
не глядеть бы
только на опустелый без Дунюшки дом.
Думал он, что Смолокуров вспрыгнет до потолка от радости, вышло
не то: Марко Данилыч наотрез отказал ему, говоря, что дочь у него еще молода, про женихов ей рано и думать, да если бы была и постарше, так он бы ее за дворянина
не выдал, а
только за своего брата купца, с хорошим капиталом.
Несмотря на уверенья Дуни, что никакой боли она
не чувствует, что
только в духоте у нее голова закружилась, Марко Данилыч хотел было за лекарем посылать, но Дарья Сергевна уговорила оставить больную в покое до у́тра, а там посмотреть, что надо будет делать.
Но Дуня вовсе
не была веселенькою. Улыбалась, ласкалась она и к отцу и к назвáной тете, но нет-нет да вдруг и задумается, и
не то тоской,
не то заботой подернется миловидное ее личико. Замолчит, призадумается, но
только на минуту. Потом вдруг будто очнется из забытья, вскинет лазурными очами на Марка Данилыча и улыбнется ему кроткой, ясной улыбкой.
— С порядочным, — кивнув вбок головой, слегка наморщив верхнюю губу, сказал Смолокуров. — По тамошним местам он будет из первых. До Сапожниковых далеко, а деньги тоже водятся. Это как-то они, человек с десяток, складчи́ну было сделали да на складочны деньги стеариновый завод завели.
Не пошло. Одни
только пустые затеи. Другие-то, что с Зиновьем Алексеичем в до́лях были, хошь кошель через плечо вешай, а он ничего, ровно блоха его укусила.
Опять же рыбу, как ни посоли, всю съедят, товар на руках
не останется; серому человеку та
только рыба и лакома, что хорошо доспела, маленько, значит, пованивает.
Когда рыбный караван приходит к Макарью, ставят его вверх по реке, на Гребновской пристани, подальше ото всего, чтоб
не веяло на ярманку и на другие караваны душком «коренной». Баржи расставляются в три либо в четыре ряда, глядя по тому, сколь велик привоз. На караван ездят
только те, кому дело до рыбы есть. Поглядеть на вонючие рыбные склады в несколько миллионов пудов из одного любопытства никто
не поедет — это
не чай, что горами навален вдоль Сибирской пристани.
— Власть ваша, Марко Данилыч, — дрожащим голосом проговорил приказчик, — а
только вот, как перед самим истинным Богом, мы тут нисколько
не причинны… Хоша весь караван извольте обойти — у всех сушь жидковата, твердой в нынешнем году нигде
не найдете.
— И обойду, и посмотрю, и на весах прикину и свою, и чужую, — гневно говорил Смолокуров. — А уж копейки разбойнику
не спущу… Знаю я вас,
не первый год с вами хоровожусь!..
Только и норовят, бездельники, чтобы как ни на есть хозяину в шапку накласть…
— Посмотрим еще, кто кого! — бодрился Сидор, а у самого душа в пятки ушла. Линьки у водяных солдат были ему знакомы. Макарьевских
только покамест
не пробовал.
— Известно,
не даст, — все согласились с ним. — Это он
только ради отводу молвил, чтоб утечь, значит. А мы, дураки, и упустили…
— Ежели
только перепорют, это еще
не беда — спина-то ведь
не на базаре куплена, — молвил один рабочий. — А вот как в кутузку засадят да продержат в ней с неделю али ден с десять!..
— Помилосердуй, Василий Фадеич, — слезно молил он, стоя на пороге у притолоки. — Плат бумажный дам на придачу. Больше, ей-Богу, нет у меня ничего… И рад бы что дать, да нечего, родной… При случае встретились бы где, угостил бы я тебя и деньжонок аль чего-нибудь еще дал бы… Мне бы
только на волю-то выйти, тотчас раздобудусь деньгами. У меня тут купцы знакомые на ярманке есть, седни же найду работу…
Не оставь, Василий Фадеич, Христом Богом прошу тебя.
— Знать-то знает… как
не знать…
Только, право,
не придумаю, как бы это сделать… — задумался приказчик. — Ну, была
не была! — вскликнул он, еще немножко подумавши. — Тащи шапку, скидавай сапоги. Так уж и быть, избавлю тебя, потому знаю, что человек ты добрый — языком
только горазд лишнее болтать. Вот хоть сегодняшнее взять — ну какой черт совал тебя первым к нему лезть?
— Пес с ними! Пущай анафема Маркушка ими подавится, — молвил Сидор. — Денег-то за ним
не сполна шесть целковых осталось, а как засадят недели на две, так по четыре
только гривенника поденщину считай, значит, пять рублей шесть гривен. Один гривенник убытку понесу. Так нешто спина гривенника-то
не стоит.
Рыбные промышленники, судохозяева и всякого другого рода хозяева с большой охотой нанимают слепых: и берут они дешевле, и обсчитывать их сподручней, и своим судом можно с ними расправиться, хоть бы даже и посечь, коли до того доведется. Кому без глаз-то пойдет он жалобиться? Еще вдосталь накланяется,
только, батюшки, отпустите. Марко Данилыч слепыми
не брезговал — у него и на ловлях, и на баржах завсегда их вдоволь бывало… Потому, выгодно.
Зрячим
только не было выгоды: пригорюнились они, особливо Карп Егоров с племянником.
Стоят на месте бурлаки, понурив думные головы. Дело, куда ни верни, со всех сторон никуда
не годится. Ни линьков, ни великих убытков никак
не избыть. Кто-то сказал, что приказчик
только ломается, а ежели поклониться ему полтиной с души, пожалуй, упросит хозяина.
— По рублику бы с брата мы поклонились вашей милости — шестидесятью целковыми… Прими, сударь,
не ломайся!..
Только выручи, Христа ради!.. При расчете с каждого человека ты бы по целковому взял себе, и дело бы с концом.
— Да, — продолжал Смолокуров, — этот тюлень теперича самое последнее дело.
Не рад, что и польстился на такую дрянь — всего
только третий год стал им займоваться… Смолоду у меня
не лежало сердце к этому промыслу. Знаешь ведь, что от этого от самого тюленя брательнику моему, царство ему небесное, кончина приключилась: в море потоп…