— Книги старинные, Марко Данилыч, а в старину, сами вы не хуже меня знаете, мирских книг не печатали, и в заводах их тогда не бывало, — отвечал Чубалов. — «Уложение» царя Алексея Михайловича да «Учение и хитрость ратного строя», вот и все мирские-то, ежели
не считать учебных азбук, то есть букварей, грамматик да «Лексикона» Памвы Берынды. Памва-то Берында киевской печати в том собранье, что торгую, есть; есть и Грамматики Лаврентия Зизания и Мелетия Смотрицкого.
Неточные совпадения
Богатства росли с каждым годом — десяти лет после братниной смерти
не минуло, а Марка Данилыча стали уж
считать в миллионе, и загремело по Волге имя его.
Терентьевна
не то что в церковь, к церковнику в дом войти
считала таким тяжелым грехом, что его ни постами, ни молитвами
не загладишь.
Другого рода книг
не было в шкапах Марка Данилыча, другие
считал он либо «богоотводными», либо «потешными».
— Пес с ними! Пущай анафема Маркушка ими подавится, — молвил Сидор. — Денег-то за ним
не сполна шесть целковых осталось, а как засадят недели на две, так по четыре только гривенника поденщину
считай, значит, пять рублей шесть гривен. Один гривенник убытку понесу. Так нешто спина гривенника-то
не стоит.
— На полтину с брата согласен
не будет, — молвил дядя Архип. — Считай-ка, сколь нас осталось.
Народу-то в трактире никого еще
не было, так буфетчик сказывал, что они на безлюдье счеты потребовали и долго
считали да костями стучали, а говорили все шепотом.
Лиза сгорала нетерпеньем увидеться, наконец, с женихом и радовалась, что
не попался он в сети, расставленные старым плутоватым рыбником;
не дни, а часы
считала она, что оставались до желанного свиданья…
А Татьяна Андревна и
не заметила того. Совсем уж своим
считала она Дмитрия Петровича.
Однако, опричь опекуна, про то никто
не знал, все
считали сиротку богатой невестой.
И
не видишь, как время идет: месяц за месяцем, года за годами, только успевай
считать.
В изнеможенье, без чувств упала Марья Ивановна на диван. Глаза ее закрылись, всю ее дергало и корчило в судорогах. Покрытое потом лицо ее горело, белая пена клубилась на раскрытых, трепетавших губах. Несколько минут продолжался такой припадок, и в это время никто из Луповицких
не потревожился — и корчи и судороги они
считали за действие святого духа, внезапно озарившего пророчицу. С благоговеньем смотрели они на страдавшую Марью Ивановну.
Ее
считали полоумной, ни нá что
не годной.
—
Не слыхал, — промолвил Марко Данилыч и снова принялся за стакан. Веденеев продолжал деньги
считать.
Не сразу ответил татарин. Подумал-подумал он,
посчитал на пальцах и сказал наконец...
Соседи
считали Серафиму Ильинишну дурочкой, да и сами хлысты путного ничего от нее
не чаяли, тем только и была хороша, что
не уставала на раденьях, но «в слове
не ходила» никогда.
Самую болезнь кликушества хлысты
считают не напущенной колдуном порчей, как думает весь почти народ наш, а действием духа Божия.
Поглощенная домашним хозяйством, Дарья Сергевна с утра до поздней ночи то хлопочет, бывало, об обеде да об ужине, иной раз и сама постряпает, то присматривает она за стиркой белья, то ходит по кладовым, подвалам, погребам, приглядывая за хозяйским добром,
считает кур, гусей, индеек и уток, сидит в коровнике, пока
не выдоят коров, ухаживает за новорожденными телятами, а по вечерам и вообще в свободное от хозяйственных забот время стоит по часам на молитве либо читает Божественное.
Ни хозяйство, ни домашние заботы
не занимали ее; она
считала их житейской грязью, и никакие наставленья, никакие уговоры домовитой Дарьи Сергевны, хотевшей из воспитанницы своей сделать хорошую хозяйку, нисколько
не действовали на Дуню.
Мы сами никакой веры
не даем этим сказкам, хоть и
считаем их нужными, даже необходимыми для простых людей, неначитанных, необразованных.
Соседи хоть и
считали дом Луповицких загадочным,
не поручились бы за благонадежность кого бы то ни было из семьи его хозяев, но обеды и ужины у них бывали так вкусны и редки в степной стороне, что каждый
счел бы за грех
не приехать на званый пир.
— Говори, Николаюшка, — отозвался Денисов. — Спокойно стану отвечать на твои вопросы, если только вдруг на меня
не накатит. А скажу я тебе, сподобился я дара — частенько на меня накатывает. Бываю вне ума, когда сходит на меня ум Божественный. Тогда, пожалуй, тебе и
не понять моих слов… Дураком
сочтешь, юродивым.
Окна кухни выходили на улицу. Заслушавшиеся россказней Степановны
не заметили, что кто-то, подойдя к окну, долго рассматривал каждого из сидевших и, кажется,
считал их. Потом, подойдя к воротам, перелез через забор и отпер калитку. Собаки залаяли было на него, но он поманил их к себе, приласкал, и псы, узнав своего человека, разбежались по конурам.
— Так посылайте к нему. Записочку, что ли, напишите, — сказал Патап Максимыч. — А насчет расчетов я сам спрошу у него по совести, сколько
считает он за покойным, и заплачу с процентами. Авдотья Марковна, конечно, против того
не будет… А плачеи у вас в заведении, вопленицы по-нашему, по-лесному?
Работники всегда бывают чутки к хозяйским делам, давно они уже заметили, что Патап Максимыч зятя в грош
не ставит, на каждом шагу глумится над ним и
считает ни на что
не годным.
—
Не раз он и мне говаривал, что
считает тебя ни на какие дела
не пригодным.
Сколько ни приказывал исправник крестьянам Ронжина и Елфимова ломать обительские строения, никто из них
не прикоснулся к ним,
считая то великим грехом.
Прогулки, чтенье, сон глубокой, // Лесная тень, журчанье струй, // Порой белянки черноокой // Младой и свежий поцелуй, // Узде послушный конь ретивый, // Обед довольно прихотливый, // Бутылка светлого вина, // Уединенье, тишина: // Вот жизнь Онегина святая; // И нечувствительно он ей // Предался, красных летних дней // В беспечной неге
не считая, // Забыв и город, и друзей, // И скуку праздничных затей.
Неточные совпадения
Онегин вновь часы
считает, // Вновь
не дождется дню конца. // Но десять бьет; он выезжает, // Он полетел, он у крыльца, // Он с трепетом к княгине входит; // Татьяну он одну находит, // И вместе несколько минут // Они сидят. Слова нейдут // Из уст Онегина. Угрюмый, // Неловкий, он едва-едва // Ей отвечает. Голова // Его полна упрямой думой. // Упрямо смотрит он: она // Сидит покойна и вольна.
В это время, когда экипаж был таким образом остановлен, Селифан и Петрушка, набожно снявши шляпу, рассматривали, кто, как, в чем и на чем ехал,
считая числом, сколько было всех и пеших и ехавших, а барин, приказавши им
не признаваться и
не кланяться никому из знакомых лакеев, тоже принялся рассматривать робко сквозь стеклышка, находившиеся в кожаных занавесках: за гробом шли, снявши шляпы, все чиновники.
Непостижимое дело! с товарищами он был хорош, никого
не продавал и, давши слово, держал; но высшее над собою начальство он
считал чем-то вроде неприятельской батареи, сквозь которую нужно пробиваться, пользуясь всяким слабым местом, проломом или упущением…
Эх, тройка! птица тройка, кто тебя выдумал? знать, у бойкого народа ты могла только родиться, в той земле, что
не любит шутить, а ровнем-гладнем разметнулась на полсвета, да и ступай
считать версты, пока
не зарябит тебе в очи.
Теперь же, месяц спустя, он уже начинал смотреть иначе и, несмотря на все поддразнивающие монологи о собственном бессилии и нерешимости, «безобразную» мечту как-то даже поневоле привык
считать уже предприятием, хотя все еще сам себе
не верил.