Неточные совпадения
Старики рассказывают, что однажды Потемкин зимой в Москве проживал; подошел Григорий Богослов — его именины; как
раз к концу обеда прискакал от Поташова нарочный с такими плодами, каких ни в Москве, ни в Петербурге никто и
не видывал.
Каждый год
не по одному
разу сплывал он в Астрахань на рыбные промыслá, а в уездном городке, где поселился отец его, построил большой каменный дом, такой, что и в губернском городе был бы
не из последних…
Редкий творческий дар имела она — иной
раз такое выдумает, что после сама надивиться
не может.
— Я ведь, Сергевнушка, спро́ста молвила, — облокотясь на угол стола и подгорюнясь, заговорила она унылым голосом. — От меня, мать моя, слава Богу, сплеток никаких
не выходит… Смерть
не люблю пустяков говорить… так только молвила, тебя жалеючи, сироту беззаступную, знать бы тебе людские речи да иной
раз, сударыня моя, маленько и остеречься.
— На первый
раз будет с тебя, моя грамотница. Сам-от учить я
не горазд, да мне же и некогда… Самому хотелось только почин положить, учить тебя станет тетя Дарья Сергевна. Слушайся ее да учись хорошенько — гостинца привезу.
— Все это хорошо и добро, — молвил как-то
раз Марко Данилыч, — одно только
не ладно, к иночеству, слышь, у вас молоденьких-то дев склоняют, особливо тех, кто побогаче… Расчетец — останется девка в обители, все родительское наследие туда внесет… Таковы, матушка Макрина, про скиты обносятся повсюдные слухи.
— Эх, Дарья Сергевна, Дарья Сергевна! — горько он вымолвил. — Бог с вами!..
Не того я ждал,
не то думал… Ну, да уж если так — ваша воля… Дуню в таком
разе уж вы
не оставьте.
Ден пять прошло после тех разговоров. Про отправленье Дунюшки на выучку и помина нет. Мать Макрина каждый
раз заминает разговор о том, если зачнет его Марко Данилыч, то же делала и Дарья Сергевна. Иначе нельзя было укрепить его в намеренье, а то, пожалуй, как
раз найдет на него какое-нибудь подозренье. Тогда уж ничем
не возьмешь.
Говорено это было Великим постом, и после того Смолокуров ни
разу вида
не подавал, намеку никакого
не сделал насчет этого, сам же с собой таку думу раздумывал: «Где ж в нашем городе Дуне судьбу найти?..
— А вы еще никогда
не бывали на ярманке? В первый
раз? — спросил Самоквасов, быстро повернув голову и взглянув Дуне в лицо.
— Бог милостив, пройдет, — успокаивала его сама неспокойная Дарья Сергевна. — Горяченьким на ночь ее напою, горчишник приложу. Нельзя же иной
раз не прихворнуть.
На соборной колокольне полно́чь пробило, пробило час, два… Дуня
не спит… Сжавшись под одеялом, лежит она недвижи́мо, боясь потревожить чуткий сон заботливой Дарьи Сергевны… Вспоминает, что видела в тот день. В первый
раз еще на пароходе она ехала, в первый
раз и ярманку увидала. Виденное и слышанное одно за другим оживает в ее памяти.
— Большого знакомства
не имел, а кой у кого встречались, — ответил Петр Степаныч. — Мельница еще у него на Иргизе, как
раз возле немецких колоний.
Целый ряд баржéй стоял на Гребновской с рыбой Марка Данилыча; запоздал маленько в пути караван его, оттого и стоял он позадь других, чуть
не у самого стрежня Оки. Хозяева обыкновенно каждый день наезжают на Гребновскую пристань… У прорезей, что стоят возле ярманочного моста, гребцы на косной со смолокуровского каравана ждали Марка Данилыча. В первый еще
раз плыл он на свой караван.
Сыскались охотники, восемь
раз Моргун
не свалился, два
раза кадка свалилась под ним, и повалился он плашмя,
не выпустив кадки из ног.
— Показал маленько, — отозвался Зиновий Алексеич. — Всю, почитай, объехали: на Сибирской были, Пароходную смотрели, под Главным домом
раз пяток гуляли, музыку там слушали, по бульвару и по Модной линии хаживали. Показывал им и церкви иноверные, собор, армянскую, в мечеть
не попали, женский пол, видишь, туда
не пущают, да и смотреть-то нечего там, одни голы стены… В городу́ — на Откосе гуляли, с Гребешка на ярманку смотрели, по Волге катались.
Вскочил и с радостным взором
не то что прошелся, а чуть
не пробежал
раз и другой взад и вперед по комнате.
Посмотреть на него — загляденье: пригож лицом, хорош умом, одевается в сюртуки по-немецкому, по праздникам даже на фраки дерзает, за что старуха бабушка клянет его, проклинает всеми святыми отцами и всеми соборами: «Забываешь-де ты, непутный, древлее благочестие, ересями прельщаешься, приемлешь противное Богу одеяние нечестивых…» Капиталец у Веденеева был кругленький: дела он вел на широкую руку и ни
разу не давал оплошки; теперь у него на Гребновской караван в пять баржéй стоял…
Старого закала рыбники понять
не могли, отчего это у Митеньки так все спорится, отчего это он умеет вовремя купить, вовремя продать, и хоть бы
раз споткнулся на чем-нибудь.
— К Орошину думаю съездить, — после недолгого молчанья сказал Доронин. — Он ведь у вас главный скупщик —
не один
раз весь рыбный товар до последнего пуда на ярманке скупал. Он
не возьмет ли?
Из ближних взять было некого, народ все ненадежный, недаром про него исстари пословицы ведутся. «В Хвалыне ухорезы, в Сызрани головорезы», а во славной слободке Малыковке двух
раз вздохнуть
не поспеешь, как самый закадычный приятель твой обогреет тебя много получше, чем разбойник на большой дороге.
Промысел его
не из важных был; в дырявых лаптях, в рваной рубахе, с лямкой на груди каждое лето он
раза по два и по три грузными шагами мерил неровный глинистый бечевник Волги от Саратова до Старого Макарья али до Рыбной.
Бурлачил, в коренных ходил и в добавочных,
раза два кашеваром был, но та должность ему
не по нраву пришлась: недоваришь — от своей братьи на орехи достанется, переваришь — хуже того; недосолишь —
не беда, только поругают; пересолил, ременного масла беспременно отведаешь.
Бывал Доронин и в косных, был мастак и на дерево лазить, и по райнам ходить, и бечеву ссаривать; но до дяди, за пьянством,
не доходил, ни
разу в шишках даже
не бывал.
Весело, радошно похаживал он по разубранным своим горницам, когда они бывали гостями полнехоньки; тут от него и шутки, и смехи так и сыплются, а без гостей приказчики да рабочие иной
раз от хозяина слова добиться скоро
не могут, только и разговорится, что с одними семейными.
Иной
раз Никите Федорычу докучны бывали тетушкины заботы, но он и виду
не показывал, что они ему надоели.
Хорошее-то платьице припрячьте тогда подальше, дерюжку наденьте, ходите пешочком, на нищету встречному и поперечному жалуйтесь, иной
раз на многолюдстве
не мешает и Христа ради на пропитание у кого-нибудь попросить…
— Да, ихнее дело, говорят, плоховато, — сказал Смолокуров. — Намедни у меня была речь про скиты с самыми вернейшими людьми. Сказывают,
не устоять им ни в каком
разе, беспременно, слышь, все порешат и всех черниц и белиц по разным местам разошлют. Супротив такого решенья никакими, слышь, тысячами
не откупишься. Жаль старух!.. Хоть бы дожить-то дали им на старых местах…
Разом гребцы поставили двенадцать весел торчком к небу и, сняв шляпы, но
не вставая со скамей, принялись креститься. И другие бывшие в косной обнажили головы и сидя крестились.
Каждый
раз, когда ловец снимал задетую за бок стерлядку, громко они с радости вскрикивали, брали рыбину в руки, любуясь ею, пока
не попадал крюк с новой стерлядкой.
— Ничего, всей рыбы в Оке
не выловишь. С нас и этой довольно, — молвил Петр Степаныч. — А вот что, мо́лодцы. Про вас, про здешних ловцов, по всему нашему царству идет слава, что супротив вас ухи никому
не сварить. Состряпайте-ка нам получше ушицу. Лучку, перчику мы с собой захватили, взяли было мы и кастрюли, да мне сказывали, что из вашего котелка уха в тысячу
раз вкуснее выходит. Так уж вы постарайтесь! Всю мелкоту вали на привар. Жаль, что ершей-то больно немного поймали.
— Что ж из того, что доверенность при мне, — сказал Зиновий Алексеич. — Дать-то он мне ее дал, и по той доверенности мог бы я с тобой хоть сейчас по рукам, да боюсь, после бы от Меркулова
не было нареканья… Сам понимаешь, что дело мое в этом
разе самое опасное. Ну ежели продешевлю, каково мне тогда будет на Меркулова-то глаза поднять?.. Пойми это, Марко Данилыч. Будь он мне свой человек, тогда бы еще туда-сюда; свои, мол, люди, сочтемся, а ведь он чужой человек.
— Покуда счастье везет,
не исполошился ни
разу, — отвечал Марко Данилыч. — Иной
раз у него и сорвется карась, — глядишь, щука клюну́ла. Под кем лед ломится, а под ним только потрескивает. Счастье, говорю. Да ведь на счастье да на удачу крепко полагаться нельзя: налетит беда — растворяй ворота, а беда ведь
не ходит одна, каждая семь бед за собой ведет.
И
не один
раз он враньем своим хороших людей в беду вводил.
—
Не обессудьте глупую, батюшка Марко Данилыч, — смиренно и кротко сказала Смолокурову Татьяна Андревна. — Молода еще, неразумна. Ну и молвит иной
раз не подумавши.
Не взыщите, батюшка, на ее деви́чьей неумелости.
— Еще бы
не заметил! Что ж? Давай Бог! Обеих бы
разом!
— Ну, это ина статья, — заговорили бурлаки совсем другим уже голосом и
разом сняли перед хозяином картузы и шапки. — Что ж ты, ваше степенство, с самого начала так
не сказал? А то и нас на грех, и себя на досаду навел. Тебе бы с первого слова сказать, никто бы тебе супротивного слова
не молвил.
Долго, до самой полночи ходил он по комнате, думал и сто
раз передумывал насчет тюленя. «Ну что ж, — решил он наконец, — ну по рублю продам, десять тысяч убытку, опричь доставки и других расходов; по восьми гривен продам — двадцать тысяч убытку. Убиваться
не из чего —
не по миру же, в самом деле, пойду!.. Барышу наклад родной брат, то один, то другой на тебя поглядит… Бог даст, поправимся, а все-таки надо скорей с тюленем развязаться!..»
Живучи в Москве и бывая каждый день у Дорониных, Никита Федорыч ни
разу не сказал им про Веденеева, к слову как-то
не приходилось. Теперь это на большую досаду его наводило, досадовал он на себя и за то, что, когда писал Зиновью Алексеичу,
не пришло ему в голову спросить его,
не у Макарья ли Веденеев, и, ежели там, так всего бы вернее через него цены узнать.
— Вот это уж нехорошо, — заметила Татьяна Андревна. — Грех!.. Божьих угодников всуе поминать
не следует. И перед Богом грех, и люди за то
не похвалят… Да… Преподобный Никита Сокровенный великий был угодник. Всю жизнь в пустыне спасался,
не видя людей,
раз только один Созонт диакон его видел. Читал ли ты, сударь, житие-то его?
— Старуха! — молвил жене Зиновий Алексеич. — Никак я обмолвился?.. Никак проболтался?.. Наш-от гость дорогой, пожалуй, теперь догадался.
Не сказать ли уж ему всю правду, всю истинную? Друг ведь он, приятель Никитушке-то. Почитай-ка, что пишет он про него… Все едино, что братья… Ась?.. Как, супруга ты моя благоверная, в таком
разе мне присоветуешь?
— Да ведь у нас с вами об этом лесе
не один
раз было толковано, Василий Петрович, — отвечала Марья Ивановна. — За бесценок
не отдам, а настоящей цены вы
не даете. Стало быть, нечего больше и говорить.
— Церковь-то от них далеконько, Василий Петрович, — сказала Марья Ивановна. — А зимой ину пору в лесу-то из сугробов и
не выберешься. А
не случалось ли вам когда-нибудь говорить про Сергеюшку с нашим батюшкой, с отцом Никифором? Знаете ли, что Сергеюшка-то
не меньше четырех
раз в году у него исповедуется да приобщается… Вот какой он колдун! Вот как бегает от святой церкви. И
не один Сергеюшка, а и все, что в лесу у меня живут — и мужчины, и женщины, — точно так же. Усердны они к церкви, очень усердны.
— Это я точно слыхал, и
не один даже
раз разговаривал про них с отцом Никифором, — молвил Василий Петрович. — В том только у меня сумнительство на ихний счет, что ведь с чего-нибудь взял же народ про Сергея так рассказывать. Без огня дыма, матушка,
не бывает.
— Найдется, — сказал Никита Федорыч. — В десять
не в десять
раз, а в восемь
раз больше того удовлетворить вас могу.
— Слова
не вымолвлю,
разом на стол все до последней копейки.
Первостатейные купцы
не один
раз приговоры писали — прекратить бы это бесчинство, однако ж ихние хлопоты завсегда втуне остаются…
— Узнавать-то нечего,
не стоит того, — ответил Морковников. — Хоша ни попов, ни церкви Божьей они
не чуждаются и, как служба в церкви начнется, приходят первыми, а отойдет — уйдут последними; хоша
раза по три или по четыре в году к попу на дух ходят и причастье принимают, а все же ихняя вера
не от Бога. От врага наваждение, потому что, ежели б ихняя вера была прямая, богоугодная, зачем бы таить ее? Опять же тут и волхвования, и пляска, и верченье, и скаканье. Божеско ли это дело, сам посуди…
Чем позже становилось, тем чаще он наведывался, и каждый
раз заглядывал в комнату Меркулова,
не там ли хозяин.
Зато это уж в последний
раз —
не будем больше разлучаться…