Неточные совпадения
В стары годы на Горах росли леса кондовые, местами досель они уцелели, больше по тем местам, где чуваши́, черемиса да мордва живут.
Любят те племена леса дремучие да рощи темные, ни один из них без ну́жды деревцá
не тронет; рони́ть лес без пути, по-ихнему, грех великий, по старинному их закону: лес — жилище богов. Лес истреблять — Божество оскорблять, его дом разорять, кару на себя накликать. Так думает мордвин, так думают и черемис, и чувашин.
И потому еще, может быть,
любят чужеродцы родные леса, что в старину,
не имея ни городов, ни крепостей, долго в недоступных дебрях отстаивали они свою волюшку, сперва от татар, потом от русских людей…
— Решил я. Стану просить мать Манефу, приняла бы к себе Дуню… А вы уж ее
не оставьте, Дарья Сергевна, поживите с ней, покамест будет она в обученье. Она ж и привыкла к вам… Обидно даже немножко —
любит она вас чуть ли
не крепче, чем родного отца.
Наперед повестил Василий Фадеев всех, кто
не знавал еще Марка Данилыча, что у него на глазах горло зря распускать
не годится и, пока
не велит он го́ловы крыть, стой без шапок, потому что
любит почет и блюдет порядок во всем.
— Это так, — согласился Веденеев, — зато там по векселям-то совсем другие порядки, чем у нас… У нас бы только скупить побольше чьих-нибудь векселей да прижать голубчика, чтоб пикнуть
не смел. А по банкам так
любят у нас бронзовыми орудовать.
— Сказано тебе, какая родня, — сказал Зиновий Алексеич пристававшему Марку Данилычу. — Такой родни до Москвы
не перевешаешь. А что человек он хороший, то верно, за то и
люблю его и, сколько смогу, ему порадею.
— Да ты
не ори, — шепотом молвил Марко Данилыч, озираясь на Веденеева. — Что зря-то кричать? А скажи-ка мне лучше, из рыбников с кем
не покалякал ли?
Не наплели ли они тебе чего? Так ты, друг любезный,
не всякого слушай. Из нашего брата тоже много таковых, что ему сказать да
не соврать — как-то бы и зазорно. И таких немалое число и в каждом деле, какое ни доведись,
любят они помутить. Ты с ними, пожалуйста,
не растабарывай. Поверь мне, они же после над тобой будут смеяться.
Не смеялся он теперь, как в то время, когда Самоквасов впервые рассказывал ему про свадьбу Василья Борисыча. Жалко ему стало Манефы и Таифу жаль; они ведь так пеклись о Дунюшке, так много
любят ее.
Отцу, он хоть и
любит ее и хоть
не раз говорил, что в сердечных делах воли с нее
не снимает, стыдится, однако, признаться, робеет, смелость теряет.
Все терпел, все сносил и в надежде на милости всем, чем мог, угождал наемный люд неподступному хозяину; но
не было ни одного человека, кто бы
любил по душе Марка Данилыча, кто бы, как за свое, стоял за добро его, кто бы рад был за него в огонь и в воду пойти. Между хозяином и наймитами
не душевное было дело,
не любовное, а корыстное, денежное.
— Что ж это ты? Побывай у них… Девицы хорошие,
любят тебя, — молвил Марко Данилыч, по-прежнему глядя на улицу. — А то с одной Аграфеной Петровной хороводишься… Только у тебя и света в окошке… Так, ласточка ты моя, делать
не годится.
Назад даже попятился от удивленья Зиновий Алексеич. Два рубля шесть гривен!.. Мелькнули у него на уме смолокуровские слова, что Дмитрий Петрович ради потехи
любит пустые слухи распускать, но из письма Меркулова видно, что они меж собой дружны, стало быть,
не станут друг дружку обманывать.
— Вот что я хотел сказать тебе… — снова начал Дмитрий Петрович. — Так как, значит, мы с тобой приятели…
Не знаю, как у тебя, а у меня вот перед Богом, опричь тебя, другого близкого человека нет в целом свете… И
люблю я тебя, Никита, ото всей души.
«Какими бы речами уговорить упрямую, несговорчивую, чтобы бежала со мной сегодня же и
не куколем, а брачным венцом покрыла победную свою голову?.. Упряма — и в малом и в большом
любит она на своем поставить!..»
— Поди ты, голубчик! — с горькой усмешкой молвила Фленушка. —
Не знаешь ты, как надо
любить… Тебе бы все мимоходом, только бы побаловать…
— Уйду!.. И никогда тебе
не видать меня больше… Сейчас же уйду, если слово одно молвишь мне про матушку!
Не смей ничего про нее говорить!..
Люблю тебя, всей душой
люблю, ото всего сердца, жизнь за тебя готова отдать, а матушки трогать
не смей.
Не знаешь, каково дорогá она мне!..
Не нарадовался Герасим на братанича,
любил его пуще, чем отец с матерью;
не мог налюбоваться на своего выучка.
— Что лову? — с любопытством спросил Марко Данилыч. Смолокуров тоже
любил собирать старину и знал в ней толк, но собирал
не много, разве уж очень редкие вещи.
Посмотрел Марко Данилыч, видит — одни
не при нем писаны, другие что-то больно мудрены… Несколько путешествий попалось, историй. Вспомнил, что Дунюшкин учитель такие советовал ей покупать, вспомнил и то, что она их
любит. Отобрал дюжины две, спросил у Чубалова...
— Послезавтра беспременно выедем, — гладя дочь по головке, сказал Марко Данилыч. — Да здесь-то с чего на тебя напала скука такая? Ни развеселить, ни потешить тебя ничем невозможно… Особенных мыслей
не держишь ли ты каких на уме?.. Так скажи лучше мне, откройся… Али
не знаешь, каково я
люблю тебя, мою ластушку?
— Как же было
не заехать-то? — сказала Марья Ивановна. — Я так
люблю вашу Дунюшку, что никак
не могла утерпеть, чтобы с ней
не повидаться… А погостивши у братьев, может быть, и совсем в Фатьянку на житье перееду. Я там и домик уж себе построила, и душ двадцать пять крестьян туда перевела.
— Девица она, видите, уж на возрасте, пора бы и своим домком хозяйничать, — продолжал Марко Данилыч. — Сам я, покамест Господь грехам терпит, живу, да ведь никем
не узнано, что наперед будет. Помри я, что с ней станется? Сами посудите… Дарья Сергевна нам все едино что родная, и
любит она Дунюшку, ровно дочь, да ведь и ее дело женское. Где им делами управить? Я вот и седую бороду нажил, а иной раз и у меня голова трещит.
Александр Федорыч и в другом изменился:
любил он прежде выпить лишнюю рюмку,
любил бывать навеселе,
любил хорошо и много покушать — а теперь ни вина, ни пива, даже квасу
не пьет, только и питья у него чай да вода.
— Ты, блаженный, преблаженный, блаженная твоя часть, и
не может прикоснуться никакая к тебе страсть, и
не сильна над тобою никакая земнá власть!.. Совесть крепкая твоя — сманишь птицу из рая. Ты радей,
не робей; змея лютого бей, ризу белую надень и духовно пиво пей!.. Из очей слезы лей, птицу райскую лелей, — птица
любит слезы пить и научит, как нам жить, отцу Богу послужить, святым духом поблажить, всем праведным послужить!.. Оставайся, Бог с тобой, покров Божий над тобой!..
Сколько ни
люблю тебя и ни жалею, а ежели, помилуй Бог, такой грех случится, тогда
не токма ему, треклятому, но и тебе, моей дочке, с плеч голову сорву.
Причитает в горючих слезах, такие речи приговаривает: «
Не носила,
не родила,
не кормила я тебя, Дунюшка, а
любила завсегда и теперь
люблю, как родную дочь.
Ей-ей,
любил не меньше, чем свою Дунюшку.
— Как же это? — вскликнула Аграфена Петровна. — Да ведь она души
не чаяла в Марье Гавриловне. В огонь и в воду была готова идти за нее. Еще махонькой взяла ее Марья Гавриловна на свое попеченье, вырастила, воспитала,
любила, как дочь родную! Говорила, что по смерти половину именья откажет ей. И вдруг такое дело!.. Господи! Господи!.. Что ж это такое?.. Да как решилась она?
А он-то, родимый, будто и
не замечал того, всегда был ласков и приветлив ко мне, больше всего на свете
любил меня!..
— Тятенька за это
не взыщет, — сдержанно ответила Дуня. — И сам он водит знакомство с великороссийскими,
любит даже с ними беседовать.
С малолетства была она мечтательна и восторженна и по природе своей
любила возноситься умственно в высшие пределы,
не всякому доступные.
— На первый раз пока довольно. А приметила ль ты, какой он робкий был перед тобой, — молвила Аграфена Петровна. — Тебе словечка о том
не промолвил, а мне на этом самом месте говорил, что ежель ты его оттолкнешь, так он на себя руки наложит. Попомни это, Дунюшка… Ежели он над собой в самом деле что-нибудь сделает, это всю твою жизнь будет камнем лежать на душе твоей… А
любит тебя, сама видишь, что
любит. Однако ж пойдем.
— С нареченной невестой!.. Поцелуемся. Смотри же, парень,
люби ее да береги… Да что это вы, посмотрю я на вас, у́пырями друг на дружку глядите?.. Словечка меж собой
не перемолвите. Так ведь
не водится.
— А ведь как я погляжу на тебя, тетка Акулина, так глаза-то у тебя
не лучше поповских, завидущие, — сказала девушка из ежовских. Сродницей Акулине она приходилась, но за сплетни
не больно
любила ее.
Возвивалась голубушка высоко,́ далеко,
Садилася голубушка на бел горюч камень,
Умывалась голубушка водою морскою,
Утиралась голубушка шелковой травою,
Говорила голубушка с холостым парнем:
«Уж ты, парень, паренек, глупенький твой разумок —
Не по промыслу заводы ты заводишь,
Трех девушек, парень, за один раз
любишь:
Перву Машу во Казани
Да Дуняшу в Ярославле,
А душеньку Ульяшеньку в Нижнем городочке;
Купил Маше ленту алу...
Неточные совпадения
Кокетка судит хладнокровно, // Татьяна
любит не шутя // И предается безусловно // Любви, как милое дитя. //
Не говорит она: отложим — // Любви мы цену тем умножим, // Вернее в сети заведем; // Сперва тщеславие кольнем // Надеждой, там недоуменьем // Измучим сердце, а потом // Ревнивым оживим огнем; // А то, скучая наслажденьем, // Невольник хитрый из оков // Всечасно вырваться готов.
За что ж виновнее Татьяна? // За то ль, что в милой простоте // Она
не ведает обмана // И верит избранной мечте? // За то ль, что
любит без искусства, // Послушная влеченью чувства, // Что так доверчива она, // Что от небес одарена // Воображением мятежным, // Умом и волею живой, // И своенравной головой, // И сердцем пламенным и нежным? // Ужели
не простите ей // Вы легкомыслия страстей?
Татьяна (русская душою, // Сама
не зная почему) // С ее холодною красою //
Любила русскую зиму, // На солнце иней в день морозный, // И сани, и зарею поздной // Сиянье розовых снегов, // И мглу крещенских вечеров. // По старине торжествовали // В их доме эти вечера: // Служанки со всего двора // Про барышень своих гадали // И им сулили каждый год // Мужьев военных и поход.
Увы, Татьяна увядает; // Бледнеет, гаснет и молчит! // Ничто ее
не занимает, // Ее души
не шевелит. // Качая важно головою, // Соседи шепчут меж собою: // Пора, пора бы замуж ей!.. // Но полно. Надо мне скорей // Развеселить воображенье // Картиной счастливой любви. // Невольно, милые мои, // Меня стесняет сожаленье; // Простите мне: я так
люблю // Татьяну милую мою!
Увы, на разные забавы // Я много жизни погубил! // Но если б
не страдали нравы, // Я балы б до сих пор
любил. //
Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И дам обдуманный наряд; //
Люблю их ножки; только вряд // Найдете вы в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго я забыть
не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я всё их помню, и во сне // Они тревожат сердце мне.