Неточные совпадения
Как возго́ворит белый русский царь: «Слуги вы мои, подите, дары от меня мордве отнесите, так ей
на моляне скажите: «Вот вам бочонок серебра,
старики, вот вам бочонок злата, молельщики».
На мордовский молян вы прямо ступайте, мордовским
старикам сребро, злато отдайте».
Пытались
старики молодого человека усовещивать, но он
на их уговоры только улыбался.
И он, только улыбавшийся
на попреки саратовских
стариков, тотчас послушался доброй тетушки: и посты стал держать, и при людях табак перестал курить, и одежу стал носить постепеннее.
Трижды, со щеки
на щеку, расцеловался с Дмитрием Петровичем Зиновий Алексеич. Весел
старик был и радошен. Ни с того ни с сего стал «куманьком» да «сватушкой» звать Веденеева, а посматривая, как он и Наташа друг
на дружку поглядывают, такие мысли раскидывал
на разуме: «Чего еще тянуть-то? По рукам бы — и дело с концом».
Веденеев
на другой же день обещал съездить и в гостиницу, и к дяде Петра Степаныча, хоть и знал наперед, что от
старика Самоквасова толку ему не добиться, разве что
на хитрости какие-нибудь подняться.
— Не знаю, сударь, — сердито насупив брови, ответил
старик Самоквасов. — Пес его знает, где он шляется… Праздный человек, тунеяд, гуляка… Я его, шаталу, и
на глаз к себе не пущаю…
— По векселю? — все-таки искоса посматривая
на Веденеева, отрывисто спросил
старик Самоквасов.
— Болтали намедни ребята —
на другой день, слышь, либо
на третий день Успенья за Волгу он удрал, — молвил
старик Самоквасов.
До того был рад
старик Самоквасов, что, как только ушел от него Веденеев, не только Васютке кушак и шапку купил, но и другим молодцам
на пропив деньжонок малую толику пожаловал.
Налюбоваться не мог
старик на ученика своего и нередко целые вечера беседовал с ним от святого Писания.
Ропщут
на судьбу миршенцы и так говорят: «
Старики нам говаривали, что в годы прежние, когда прадеды наши жили за монастырщиной, житье всем было привольное, не такое, какое нам довелось.
Смирились, а все-таки не могли забыть, что их деды и прадеды Орехово поле пахали, Рязановы пожни косили, в Тимохином бору дрова и лес рубили. Давно подобрались
старики, что жили под монастырскими властями, их сыновья и внуки тоже один за другим ушли
на ниву Божию, а Орехово поле, Рязановы пожни и Тимохин бор в Миршени по-прежнему и старому, и малому глаза мозолили. Как ни взглянут
на них, так и вспомнят золотое житье дедов и прадедов и зачнут роптать
на свою жизнь горе-горькую.
Разгорелась потеха, рассыпались бойцы по лугу, а красные девицы, ровно спугнутая лебединая стая, без оглядки понеслись под угорье — там
старики, люди пожилые, молодицы и малолетки, стоя гурьбами,
на бой глядят.
Не смолоченный хлеб
на гумне люди веют, не буен ветер, доброе зерно оставляя, летучую мякину в сторону относит, — один за другим слабосильные бойцы поле покидают, одни крепконогие, твердорукие
на бою остаются. Дрогнула, ослабела ватага якимовская, к самой речке миршенцы ее оттеснили. Миршенские
старики с подгорья радостно кричат своим...
Почесали седые затылки
старики, покряхтели, поохали, а денежки
на мирское дело собрали и понесли окружному.
Вскоре после того, как Марью Ивановну ввели по владение пустошами, сама она приехала
на новые свои земли. У миршенского крестьянина, что жил других позажиточней, весь дом наняла она. Отдохнувши после приезда, вздумала она объехать межи своего владенья. Волостной голова, двое миршенских
стариков и поверенный вместе с нею поехали.
— Ругается-с… Нельзя, говорит, ему
на людях с вашей милостью разговаривать. Надо, говорит, однолично…
Старик какой-то с ним… — пятясь от распалившегося хозяина, еле слышно прошептал Василий Фадеев.
— Пора бы, давно бы пора Николаюшке парусами корабль снарядить, оснастить его да в Сионское море пустить, — радостно сказал он Пахому. — Вот уж больше шести недель не томил я грешной плоти святым раденьем, не святил души
на Божьем кругу… Буду, Пахомушка, беспременно буду к вам в Луповицы… Апостольски радуюсь, архангельски восхищаюсь столь радостной вести. Поклон до земли духовному братцу Николаюшке. Молви ему: доброе, мол, дело затеял ты,
старик Семенушка очень, дескать, тому радуется…
— Послушай меня,
старика, почтеннейший Никита Федорыч, — продолжал Марко Данилыч, положив и другую руку
на плечо Меркулова.
— Что ты, Махметушка? В уме ли, почтенный? — вскликнул Марко Данилыч. Хоть и думал он, что бай заломит непомерную цену, но никак не ожидал такого запроса. — Эк, какое слово ты сказал, Махмет Бактемирыч!.. Ведь этот кул и смолоду-то ста рублей не стоил, а ты вдруг его, старого
старика, ни
на какую работу негодного, в шесть тысяч целковых ценишь!.. Ай-ай, нехорошо, Махметушка, ай-ай, больно стыдно!..
Марко Данилыч за ними; но как тяжелому
на ходьбу
старику догнать быстроногую молодежь?..
Миловались они
на нее, любовались, и была им та курочка в бедной доле единой утехой, была
старику со старухой единой отрадой.
Вспало
на ум
старику, не пожар ли был в Вихореве и не к себе ль перевозит Патап Максимыч уцелевшие пожитки погоревшего кума.
Судили, рядили обо всех окольных, про ближних и дальних, старух и
стариков, про женатых и холостых, про красных девушек и молодых молодушек: всем косточки перемыли, всем
на калачи досталось, — известное дело, от пересудов, да напраслины, да сплеток ни пешком не уйти, ни
на коне не уехать.
Дни проводил он в разговоре со
стариком Пантелеем да с Никифором Захарычем либо вполголоса напевал себе духовные песни да псалмы, а ночи просиживал
на крылечке подклети.
Когда все успокоилось, Патап Максимыч сел в верхних горницах за самоваром вместе с Никифором. Позвали чай пить и
старика Пантелея, а Василий Борисыч в подклети
на печке остался. Спать он не спал, а лежа свои думы раздумывал. Между тем Чапурин, расспрашивая, как узнали о подломе палатки при самом начале дела, подивился, что стук ломов первый услыхал Василий Борисыч. Не сказал
на то ни слова Патап Максимыч, но по лицу его видно было, что он доволен.
— Опять
на всю ночь загуляла, — сказал
старик. — Ну а ты ставь самовар-от.
Неточные совпадения
Перескажу простые речи // Отца иль дяди-старика, // Детей условленные встречи // У старых лип, у ручейка; // Несчастной ревности мученья, // Разлуку, слезы примиренья, // Поссорю вновь, и наконец // Я поведу их под венец… // Я вспомню речи неги страстной, // Слова тоскующей любви, // Которые в минувши дни // У ног любовницы прекрасной // Мне приходили
на язык, // От коих я теперь отвык.
Гремят отдвинутые стулья; // Толпа в гостиную валит: // Так пчел из лакомого улья //
На ниву шумный рой летит. // Довольный праздничным обедом // Сосед сопит перед соседом; // Подсели дамы к камельку; // Девицы шепчут в уголку; // Столы зеленые раскрыты: // Зовут задорных игроков // Бостон и ломбер
стариков, // И вист, доныне знаменитый, // Однообразная семья, // Все жадной скуки сыновья.
Архивны юноши толпою //
На Таню чопорно глядят // И про нее между собою // Неблагосклонно говорят. // Один какой-то шут печальный // Ее находит идеальной // И, прислонившись у дверей, // Элегию готовит ей. // У скучной тетки Таню встретя, // К ней как-то Вяземский подсел // И душу ей занять успел. // И, близ него ее заметя, // Об ней, поправя свой парик, // Осведомляется
старик.
И чье-нибудь он сердце тронет; // И, сохраненная судьбой, // Быть может, в Лете не потонет // Строфа, слагаемая мной; // Быть может (лестная надежда!), // Укажет будущий невежда //
На мой прославленный портрет // И молвит: то-то был поэт! // Прими ж мои благодаренья, // Поклонник мирных аонид, // О ты, чья память сохранит // Мои летучие творенья, // Чья благосклонная рука // Потреплет лавры
старика!
Питая горьки размышленья, // Среди печальной их семьи, // Онегин взором сожаленья // Глядит
на дымные струи // И мыслит, грустью отуманен: // Зачем я пулей в грудь не ранен? // Зачем не хилый я
старик, // Как этот бедный откупщик? // Зачем, как тульский заседатель, // Я не лежу в параличе? // Зачем не чувствую в плече // Хоть ревматизма? — ах, Создатель! // Я молод, жизнь во мне крепка; // Чего мне ждать? тоска, тоска!..