Неточные совпадения
— С порядочным, — кивнув вбок головой, слегка наморщив верхнюю губу, сказал Смолокуров. — По тамошним местам он будет из первых. До Сапожниковых далеко, а деньги тоже водятся. Это как-то они, человек с десяток, складчи́ну было сделали да
на складочны деньги стеариновый завод завели. Не пошло. Одни только пустые затеи. Другие-то, что с Зиновьем Алексеичем в до́лях были, хошь кошель через
плечо вешай, а он ничего, ровно блоха его укусила.
Сиял от радости Сидор, сбежал в мурью и минут через десять вылез оттуда в истоптанных лаптях, с котомкой за
плечами и с сапогами в руках. Войдя в казенку, поставил он сапоги
на пол, а шапку и платок
на стол положил. Молча подал приказчик Сидору паспорт, внимательно осмотрев перед тем каждую вещь.
— Конечно, — согласился Марко Данилыч. — А потом выберем денек, да к ловцам рыбу ловить. Косных у меня вдоволь… Вверх по Оке махнем, не то
на Волгу покатим… Уху
на бережку сварганим, похлебаем
на прохладе!.. Так али нет, Зиновий Алексеич? — прибавил он, хлопнув по
плечу друга-приятеля.
Весь труд, все заботы ему довелось
на одних своих
плечах выносить.
— Такое уж наше дело, — отвечал Меркулов. — Ведь я один, как перст, ни за мной, ни передо мной нет никого, все батюшкины дела
на одних моих
плечах остались. С ранней весны в Астрахани проживаю, по весне
на взморье,
на ватагах, летом к Макарью; а зиму больше здесь да в Петербурге.
Но Дмитрий Петрович не слышит, загляделся он
на Наташу и заслушался слов ее в разговоре с сестрой да с Дуней. Тронул его Смолокуров за
плечо и сказал...
— Как знаешь, — беря картуз, с притворной холодностью молвил Смолокуров. — Желательно было услужить по приятельству. А и то, по правде сказать, лишня обуза с
плеч долой. Счастливо оставаться, Зиновий Алексеич.
На караван пора.
Рабочий, что перетаскивал
на богатырских своих
плечах грузный чемодан Меркулова, показался ему таким хорошим и добрым, что он об этом высказал ему напрямик и подарил рубль серебром.
— Как я рад, как я рад такой приятной встрече, — говорил Никита Федорыч, обнимая и крепко целуя Флора Гаврилова, к немалому изумлению веденеевского приказчика. «Что за светло воскресенье нашло
на него», — думает Флор Гаврилов. И вспало ему
на ум то же самое, что подумалось и капитану, и рабочему с богатырскими
плечами, и пассажирам: «Хлебнул, должно быть, ради сырой погоды».
Подлетел половой в синей канаусовой рубахе, отороченной тоненькими серебряными позументами. Ловко перекинув
на левое
плечо салфетку и низко нагнувшись перед Морковниковым, спросил у него...
Но когда которая-нибудь из толстомясых дщерей Liv-Est-und Kur-ланда выходила
на середку, чтоб танцевать, и, подняв подол, начинала повертывать дебелыми
плечами и обнаженною грудью, громкое браво, даже ура раздавалось по всей зале.
— Кажинному городу своя поговорка есть, — молвил любимовец, перекинув салфетку с одного
плеча на другое. — Еще что вашей милости потребуется?
Воротился
на родину. Не пешеходом с котомкой за
плечами он домой воротился — три подводы с добром в Сосновку привел. Всем было то видимо, а про то, что Герасим был опоясан чéресом и что
на гайтане вместе с тельником висел у него
на шее туго набитый бумажник, того никто не видел. Много ли зашито серебра и золота в чéресе, много ль ценных бумаг положено в бумажнике, про то знал да ведал один лишь Герасим. И после никто никогда о том не узнал.
— Полно, родная, перестань убиваться, — любовно молвил он ей, положив руку
на ее
плечо. — Бог не без милости, не унывай, а
на него уповай. Снова пошлет он тебе и хорошую жизнь и спокойную. Молись, невестушка, молись милосердному Господу — ведь мы к нему с земной печалью, а он, свет, к нам с небесной милостью. Для того и не моги отчаиваться, не смей роптать. То знай, что
на каждого человека Бог по силе его крест налагает.
— Это вот Устя, а это Дуняша, — положив руку
на белокурую головку старшей дочери и взявши за
плечо младшую, сказала Пелагея Филиппьевна.
— Скучно, тятенька… Домой бы скорее, — склоняя русую головку
на отцовское
плечо, тихо, грустно промолвила Дуня.
И те и другие спешно в ряды становились, крепко
плечом о
плечо упирались и, сжав кулаки, пошли стена
на стену. Тут уж пошел прямой и заправский бой.
Церковный староста после обедни зазвал к себе служивого ильинской нови поесть, ильинской баранины покушать, ильинского сота отведать,
на ильинской соломке — деревенской перинке — после обеда поспать-подремать. Служивый поблагодарил и хотел было взвалить котому́
на старые
плечи, но староста того не допустил, сыну велел солдатское добро домой отнести.
На что-нибудь они к
плечам да подвешены…
Идет, едва ноги волочит, в одних кожаных штанах, без рубахи, и
на избитых голых
плечах полубатманный мешок с пшеницей тащит.
— Тятенька, пожалуйста! — тихо промолвила Дуня, склонивши русую головку
на отцовское
плечо. — Скучно мне ведь будет здесь — без тебя не буду знать, куда и деваться. Пожалуйста, отпусти!
И тут не согласился сесть Василий Фадеев и не сел бы, если бы Чапурин не взял его зá
плечи и насильно не усадил. Присел
на краешке стула Фадеев, согнулся в три погибели, вытянул шею, а сам, не смигаючи, раболепно глядит
на Чапурина.
А сама клобучок да апостольник под лавку… Рвет волосы, дерет лицо ногтями, вся искровенилась, раскосматилась, а сама середь горницы
на одной ножке подпрыгивает и
плечами подергивает, головой помахивает и визжит неистовым голосом...
Струится кровь по
плечам. Кровенят
на себе белые радельные рубахи. Иные головой о стену колотятся либо о печь, другие горящей лучиной палят себе тело, иные до крови грызут себе руки и ноги, вырывают бороды и волосы. Умерщвление плоти!..
Только
плечами пожала Марья Ивановна, а все прочие злобно покосились
на вышедшую из покорности девушку. Денисов будто не замечал ничего.
— Повидайтесь с моим крестным, как он будет здесь, да поговорите с ним об этом откровенно, — хлопнув ладонью по
плечу Самоквасова, сказал Сергей Андреич. — Авось
на свадьбе попируем.
На славу, ровно напоказ, ловчей и бойчей всех других отплясывал Илья пустобояровский, всех величавей, павой выступала, всех красивей
плечами подергивала, задорней и страстней поводила глазами и платочком помахивала отецкая дочь Лизавета Трофимовна.
За самоваром мать Филагрия продолжала рассказ свой о тяжести обительских хлопот, что так неожиданно легли
на ее
плечи, жаловалась
на судьбу, но обо всем говорила строго, с невозмутимым спокойствием.
Неточные совпадения
Пришла, рассыпалась; клоками // Повисла
на суках дубов; // Легла волнистыми коврами // Среди полей, вокруг холмов; // Брега с недвижною рекою // Сравняла пухлой пеленою; // Блеснул мороз. И рады мы // Проказам матушки зимы. // Не радо ей лишь сердце Тани. // Нейдет она зиму встречать, // Морозной пылью подышать // И первым снегом с кровли бани // Умыть лицо,
плеча и грудь: // Татьяне страшен зимний путь.
Татьяна то вздохнет, то охнет; // Письмо дрожит в ее руке; // Облатка розовая сохнет //
На воспаленном языке. // К
плечу головушкой склонилась. // Сорочка легкая спустилась // С ее прелестного
плеча… // Но вот уж лунного луча // Сиянье гаснет. Там долина // Сквозь пар яснеет. Там поток // Засеребрился; там рожок // Пастуший будит селянина. // Вот утро: встали все давно, // Моей Татьяне всё равно.
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги
плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. // Да вот… какой же я болван! // Ты к ним
на той неделе зван. —
Питая горьки размышленья, // Среди печальной их семьи, // Онегин взором сожаленья // Глядит
на дымные струи // И мыслит, грустью отуманен: // Зачем я пулей в грудь не ранен? // Зачем не хилый я старик, // Как этот бедный откупщик? // Зачем, как тульский заседатель, // Я не лежу в параличе? // Зачем не чувствую в
плече // Хоть ревматизма? — ах, Создатель! // Я молод, жизнь во мне крепка; // Чего мне ждать? тоска, тоска!..
Чичиков разрешился тоже междуиметием смеха, но, из уважения к генералу, пустил его
на букву э: хе, хе, хе, хе, хе! И туловище его также стало колебаться от смеха, хотя
плечи и не тряслись, потому что не носили густых эполет.