Неточные совпадения
Хлебопашество — главное занятье нагорного крестьянина, но повсюду оно об руку с каким ни на
есть промыслом идет, особливо по речным берегам, где живет чистокровный славянский
народ.
— Не сглазил ли ее кто? Мудреного тут нет.
Народу много, а на нее, голубоньку,
есть на что посмотреть, — молвила Дарья Сергевна. — Спрысну ее через уголек — Бог даст, полегчает… Ложитесь со Христом, Марко Данилыч; утро вечера мудренее… А я, что надо, сделаю над ней.
Взглянул приказчик на реку — видит, ото всех баржей плывут к берегу лодки, на каждой человек по семи, по восьми сидит. Слепых в смолокуровском караване
было наполовину. На всем Низовье по городам, в Камышах и на рыбных ватагах исстари много
народу без глаз проживает. Про Астрахань, что бурлаками Разгуляй-городок прозвана, в путевой бурлацкой песне поется...
— То-то вот и
есть… — молвил Смолокуров. — Вот оно что означает коммерция-то. Сундуки-то к киргизам идут и дальше за ихние степи, к тем
народам, что китайцу подвластны. Как пошла у них там завороха, сундуков-то им и не надо. От войны, известно дело, одно разоренье, в сундуки-то чего тогда станешь класть?.. Вот, поди, и распутывай дела: в Китае дерутся, а у Старого Макарья «караул» кричат. Вот оно что такое коммерция означает!
— Да, Федор Меркулыч человек
был мудрый и благочестивый, — продолжал Смолокуров. — Оттого и тюленем не займовался, опричь рыбы никогда ничего не лавливал. И бешенку на жир не топил, «грешно, говорил, таку погань в
народ пускать, для того что вкушать ее не показано…». Сынок-от не в батюшку пошел. В тюленя́ весь капитал засадить… Умно, неча сказать… Променял шило на свайку… Нет, дружище, ежели и вперед он так пойдет, так, едучи в лодке, пуще, чем в бане, угорит.
Из ближних взять
было некого,
народ все ненадежный, недаром про него исстари пословицы ведутся. «В Хвалыне ухорезы, в Сызрани головорезы», а во славной слободке Малыковке двух раз вздохнуть не
поспеешь, как самый закадычный приятель твой обогреет тебя много получше, чем разбойник на большой дороге.
Спокойный дух
народа в молве о
былых временах сказывается; нет у русского человека ни наследственной злобы, ни вражды родовой, ни сословной ненависти…
Год толковали, на другой — перестали, — новые толки в
народе явились, старые разводить
было не к чему, да и некогда.
Народу-то в трактире никого еще не
было, так буфетчик сказывал, что они на безлюдье счеты потребовали и долго считали да костями стучали, а говорили все шепотом.
Оттого церкви, обыкновенно пустые в летние праздники, в тот день полнехоньки
народом, а в раскольничьих моленных домах чуть не всю ночь напролет всенощные
поют да часы читают.
Обнесут рассевшийся
народ чаркой другой и ломтями хлеба, испеченного из новой ржи, потом подадут солонины с квасом, с творогом и кашу с маслом, а перед каждым кушаньем браги да пива
пей сколько хочешь.
— Из кутейников, должно
быть, — тихонько заметил Морковников. — Теперь ведь очень много из поповичей такого
народа разводится.
Взяв за руки девочек, Аграфена Петровна стала переходить кипевшую
народом улицу и уж дошла
было до подъезда гостиницы, как вдруг с шумом, с громом налетела чья-то запряженная парой бо́рзых коней коляска.
— Удивительное дело! — молвил Марко Данилыч. — Насчет питья у нас, по простому
народу, говорится: «
Пить воду не барскому роду». А насчет постничанья, так ноне господа и во святую четыредесятницу
едят что ни попало. А вы, матушка, и в мясоед таково строго поститесь…
У окольных раскольников
был он за наставника, на дух к нему много
народа прихаживало, и все требы он исправлял им, опричь крестин да свадеб.
Не до старосты
было тогда Герасиму, не до мирской копейки; ни слова не молвя, дал денег на другое ведро и попросил старосту мир-народ угостить.
«Ну пущай, — говорил он шедшему рядом с ним десятнику, — пущай Абрамка не
пьет, а не
пьет оттого, что
пить доселе
было не на что, а этот скаред, сквалыга, этот распроклятой отчего не
пьет?» То же говорил староста и на лужайке мир-народу, разливая по стаканам новое ведерко, и мудрый мир-народ единогласно порешил, что оба Чубаловы, и тот и другой, дураки.
Постановив такой всем по душе пришедшийся приговор, мир-народ еще
выпил на радостях.
И по закону, и по заведенному обычаю мир-народ должен
был принять сироту на свое попеченье и приставить к наследству надежного опекуна.
Без малого полгода чуть не каждую неделю, а в иную и по два раза надо
было поить мир-народ сначала деревни Сосновки, а потом чуть не целой волости.
Вино мир-народ
выпил, угощенье съел, а от своего не отстал.
Говорили Чубаловы с тем, с другим мужиком порознь, говорили и с двумя, с тремя зарáз, и все соглашались, что хотят из деревни их согнать не по-Божески, что это
будет и перед Богом грех, и перед добрыми людьми зазорно, но только что мир-народ в кучу сберется, иные речи от тех же самых мужиков зачнутся: «Вон из деревни!
Герасиму же
было то на руку, купил он пустошь, к немалой досаде завидущего мир-народа.
— С ума ты спятил? — вскрикнул Смолокуров и так вскрикнул, что все, сколько ни
было в лавке
народу, обернулись на такого сердитого покупателя. — По двугривенному хочешь за дрянь брать, — нимало тем не смущаясь, продолжал Марко Данилыч. — Окстись, братец!.. Эк что вздумал!.. Ты бы уж лучше сто рублев запросил, еще бы смешней вышло… Шутник ты, я вижу, братец ты мой… Да еще шутник-от какой… На редкость!
В церкви у обедни
народу в тот день
было не много: кого базарные дела Богу помолиться не пустили, кто старинки держался — раскольничал, но все до единого знали, каков у прохожего «кавалера» голосок — рявкнет, успевай только уши заткнуть…
Многие годы прошли в таком от людей отчужденье, потом, умолен
будучи слезными мольбами
народа, да укажет ему прямой путь к правой жизни и к вечному спасенью, паче же памятуя словеса Христовы: «Грядущего ко мне не иждену», стал отец Фотин нá дух принимать приходивших.
— Не о том речь веду, сударыня, — возразил Марко Данилыч. — Тут главная причина в том, что
будет ей оченно зазорно, ежели с простыми девками она станет водиться. Не знаете вы, что за
народ у нас в городу живет. Как раз наплетут того, что и во сне не виделось никому.
Народ в имении Луповицких
был хоть не богат, но достаточен.
— Не для чего, — ответил Патап Максимыч. — Палатка не клеть, ее не подломаешь, опять же
народ близко, а на деревне караулы; оно правда, эти караулы одна только слава, редко когда и до полуночи караульные деревню обходят, а все-таки дубиной постукивают. Какой ни
будь храбрый вор, все-таки поопасится идти на свой промысел.
— Да ничего, все слава Богу, — сказал Никифор. — Озими тоже зазеленели, скот в теле, овса, сена, яровой соломы и всякого другого корма до будущего хлеба с залишком
будет, приказчики на хуторах радивые, рабочий
народ всем доволен, соседские, слышь, завидуют ихней жизни.
Таково хорошо да умно рассказывал про разные страны, в коих
быть тебе доводилось, и про всякие промысла, от коих
народ Божий кормится.
Народу было пропасть, и в кавалерах не было недостатка; штатские более теснились вдоль стен, но военные танцевали усердно, особенно один из них, который прожил недель шесть в Париже, где он выучился разным залихватским восклицаньям вроде: «Zut», «Ah fichtrrre», «Pst, pst, mon bibi» [«Зют», «Черт возьми», «Пст, пст, моя крошка» (фр.).] и т.п. Он произносил их в совершенстве, с настоящим парижским шиком,и в то же время говорил «si j’aurais» вместо «si j’avais», [Неправильное употребление условного наклонения вместо прошедшего: «если б я имел» (фр.).] «absolument» [Безусловно (фр.).] в смысле: «непременно», словом, выражался на том великорусско-французском наречии, над которым так смеются французы, когда они не имеют нужды уверять нашу братью, что мы говорим на их языке, как ангелы, «comme des anges».
Неточные совпадения
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча
будет там
народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто
будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может
быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю
народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
Они хранили в жизни мирной // Привычки милой старины; // У них на масленице жирной // Водились русские блины; // Два раза в год они говели; // Любили круглые качели, // Подблюдны песни, хоровод; // В день Троицын, когда
народ // Зевая слушает молебен, // Умильно на пучок зари // Они роняли слезки три; // Им квас как воздух
был потребен, // И за столом у них гостям // Носили блюда по чинам.
— А ей-богу, так! Ведь у меня что год, то бегают. Народ-то больно прожорлив, от праздности завел привычку трескать, а у меня
есть и самому нечего… А уж я бы за них что ни дай взял бы. Так посоветуйте вашему приятелю-то: отыщись ведь только десяток, так вот уж у него славная деньга. Ведь ревизская душа стóит в пятистах рублях.
— Но позвольте, — сказал наконец Чичиков, изумленный таким обильным наводнением речей, которым, казалось, и конца не
было, — зачем вы исчисляете все их качества, ведь в них толку теперь нет никакого, ведь это всё
народ мертвый. Мертвым телом хоть забор подпирай, говорит пословица.