Неточные совпадения
— Ну нет, Марко Данилыч, за это я взяться не
могу, сама мало обучена, — возразила Дарья Сергевна. — Конечно, что знаю, все передам Дунюшке, только этого
будет ей мало… Она же девочка острая, разумная, не по годам понятливая — через год либо через полтора сама
будет знать все, что знаю я, — тогда-то что ж
у нас
будет?
Потому, знаете, живем на виду, от недобрых людей клеветы
могут пойти по́ миру — говядину, дескать,
едят у Манефиных, скоромничают.
Там
у Дуни
были девицы-ровесницы, там умная, добрая, приветливая Марья Гавриловна, ласковая Манефа, инокини, белицы, все надышаться не
могли на Дунюшку, все на руках ее носили.
— Должно
быть! — передразнил приказчика Марко Данилыч. — Все должен знать, что
у тебя в караване. И как
мог ты допустить на баржах псов разводить?.. А?.. Рыбу крали да кормили?.. Где водолив?
— Как тебе сказать?.. — молвил Марко Данилыч. — Бывает, и курица петухом
поет, бывает, и свинья кашлит.
Может, чудом каким и найдет покупателей… Только навряд… Да
у тебя векселя, что ли, на него
есть?
Сыновьями не благословил Бог Зиновья Алексеича, не
было у него по делам родного, кровного помощника, на кого бы он
мог, как на самого себя, во всем положиться.
Ведь каждая, почесть, сызмальства живет в обители, иная,
может быть, лет пятьдесят на родине-то и не бывала, сродники-то
у ней примерли, а которые вновь народились, те все одно что чужие.
— Этого никак невозможно, — сказал, ломаясь, Василий Фадеев. — Самого хозяина вам в караване видеть ни в каком разе нельзя. А ежели
у вас какая
есть к нему просимость, так просим милости ко мне в казенку; мы всякое дело
можем в наилучшем виде обделать, потому что мы самый главный приказчик и весь караван на нашем отчете.
«Что-нибудь да не так, — думает он, —
может, какой охотник до скорой наживы вздумал в мутной водице рыбку поймать, подъехал к Зиновéю Алексеичу, узнав, что
у него от меня
есть доверенность, а он в рыбном деле слепой человек».
— Какие-нибудь особенные дела
у них
есть, — сказал Володеров. —
Может статься, Корней знает что-нибудь такое, от чего Марку Данилычу не расчет не уважить его.
Вдруг ровно его осветило. «Митя не в ярманке ли? — подумал он. — Не сбирался он к Макарью, дел
у него в Петербурге по горло, да притом же за границу собирался ехать и там вплоть до глубокой осени пробыть… Однако ж кто его знает…
Может быть, приехал!.. Эх, как бы он
у Макарья
был».
— Спасибо, Митенька, — сказал он, крепко сжимая руку приятеля. — Такое спасибо, что и сказать тебе не
смогу. Мне ведь чуть не вовсе пропадать приходилось. Больше рубля с гривной не давали, меньше рубля даже предлагали… Сидя в Царицыне, не имел никаких известий, как идут дела
у Макарья, не знал… Чуть
было не решился. Сказывал тебе Зиновей Алексеич?
У тетеньки под крылышком жизнь
была мне хорошая, а все-таки хотелось, грешнице, вольной волюшки, не
могла я мира забыть…
— Ежели бы теперича рыба
была у нас свежая, стерлядки бы, к примеру сказать, да ежели бы
у нас по всему городу в погребах лед не растаял,
мог бы я, сударь, и стерлядь в разваре самым отличным манером сготовить,
мог бы свертеть и мороженое.
Хотел
было идти Петр Степаныч, но, вглядевшись, увидал, что
у окна стоит не Фленушка… Кто такова, не
может распознать, только никак не она… Эта приземиста, толста, несуразна, не то что высокая, стройная, гибкая Фленушка. «Нельзя теперь идти к ней, — подумал Самоквасов, — маленько обожду, покамест она одна не останется в горницах…»
— Не
может быть, — молвил на то Тимофей Гордеич. — Мать Таисея вечор
у меня
была и сама про него спрашивала.
Домой собрáлась Аграфена Петровна. Накануне отъезда долго сидела она с Дуней, но сколько раз ни заводила речь о том, что теперь
у нее на сердце, она ни одним словом не отозвалась… Сначала не отвечала ничего, потом сказала, что все, что случилось,
было одной глупостью, и она давным-давно и думать перестала о Самоквасове, и теперь надивиться не
может, как это она
могла так много об нем думать. «Ну, — подумала Аграфена Петровна, — теперь ничего. Все пройдет, все минет, она успокоится и забудет его».
Не орал Нефедыч, не сеял, а денежкам в мошне перевода
у него не бывало, жил себе не тужил,
у всех в любви и почете
был, о чем кого ни попросит, всяк ему с радостью услужит, чем только
сможет.
— Болезный ты мой, родной, притоманный! — с трудом
могла наконец промолвить хозяйка. —
Было щец маленько, да за обедом
поели все. С великой бы радостью тебя, мой душевный, попотчевала, да нетути теперь
у нас ничего.
«Что мир порядил, то Бог рассудил», — говорили они, а между собой толковали: «Теперь
у Чубаловых мошна-то туга,
смогут и голый песок доброй пашней сделать, потому и поступиться им допрежними их полосами миру
будет за великую обиду…» Чубаловы поспорили, поспорили, да так и бросили дело…
Образа очень полюбились Марку Данилычу, рад
был радехонек им, но без того не
мог обойтись, чтоб не прижать Чубалова, не взять
у него всего за бесценок.
— Как же
было не заехать-то? — сказала Марья Ивановна. — Я так люблю вашу Дунюшку, что никак не
могла утерпеть, чтобы с ней не повидаться… А погостивши
у братьев,
может быть, и совсем в Фатьянку на житье перееду. Я там и домик уж себе построила, и душ двадцать пять крестьян туда перевела.
Андрей Александрыч, опричь хозяйства, знать ничего не хочет, жена
у него домоседка, и целый год,
может быть, раза два либо три к самым близким соседям выедет.
Все дивились перемене в образе жизни Луповицких, но никто не
мог разгадать ее причины. Через несколько лет объяснилась она.
Был в Петербурге «духовный союз» Татариновой. Принадлежавшие к нему собирались в ее квартире и совершали странные обряды. С нею через одного из вельможных однополчан познакомился и Александр Федорыч. Вскоре и сам он и жена его, женщина набожная, кроткая и добрая, вошли в союз, а воротясь в Луповицы, завели
у себя в доме тайные сборища.
У Божьих людей новые песни поются по наитию духа, и никто не
может навыкнуть
петь эти песни, как сказано в Писании…
Читывали они про них в мистических книгах, знали, что тотчас после падения Бонапарта духовные супруги явились в высшем прусском обществе между придворными, принявшими секту мукеров; знали, что
есть духовные жены
у сектантов Америки, знали, что из Пруссии духовное супружество проникло и в Петербург, но не
могли понять, как это учение проникло за Кавказские горы и как ссыльный крестьянин Комар
мог усвоить учение кенигсбергского архидиакона Эбеля, графини Гребен и других знатных дам и государственных людей Пруссии…
— Никаких тайностей
у нас нет, да и
быть их не
может. Мы со свояком ведем дела в открытую, начистоту. Скрывать нам нечего, — молвил Дмитрий Петрович. — А если уж вам очень хочется узнать, кому достался наш караван, так я, пожалуй, скажу — Марку Данилычу Смолокурову.
— Ладно, потолкуем с Васильем Фадеевым, — сказал Патап Максимыч, — а работникам, наперед говорю вам, не дам своевольничать. Нá этот счет
у меня ухо держи востро, терпеть не
могу потачек да поблажек.
Будьте, матушка, спокойны, вздорить
у меня не станут, управлюсь. Поговоря с приказчиком, деньги кому следует отдам, а ежели кто забунтует, усмирю. В городу-то
у вас начальство тоже ведь, чай,
есть?
— Я отвезу вас в губернию. Там
будет безопасно — еретики там ничего не посмеют сделать. Привезу я вас в хороший купеческий дом. Семейство Сивковых
есть, люди благочестивые и сердобольные, с радостью приютят вас
у себя. Только уж вы, пожалуйста, ни про наших господ, ни про Денисова, ни про их богохульную веру ничего им не рассказывайте. Ежели донесется об этом до Луповиц, пострадать
могу. Так уж вы, пожалуйста, Богом прошу вас, Авдотья Марковна.
— Полноте, полноте, вы опять за слезы! — вскликнул Сивков. — По-моему, вам бы теперь отдохнуть, успокоиться. Семеновна, — прибавил он, обращаясь к жене, — и вы, сношеньки, подите-ка, мои матушки, успокойте Авдотью Марковну. А завтра поезжайте с ней за покупками. А ежели
у вас, Авдотья Марковна, в деньгах
может быть недостача, так вы об этом не извольте беспокоиться — чем
могу служить, все для вас и для Марка Данилыча сделаю.
— Не беспокойтесь. Она в месте безопасном, теперь ей не
может быть никакой неприятности, — сказал отец Прохор. — Поезжайте в наш губернский город, там
у купца Сивкова найдете Авдотью Марковну. Марку Данилычу тот купец знаком. Дела
у них
есть торговые.
—
Может, и увидишь, — улыбаясь, сказала Аграфена Петровна. — Теперь он ведь в здешних местах,
был на ярманке, и мы с ним видались чуть не каждый день. Только
у него и разговоров, что про тебя, и в Вихореве тоже. Просто сказать, сохнет по тебе, ни на миг не выходишь ты из его дум. Страшными клятвами теперь клянет он себя, что уехал за Волгу, не простившись с тобой. «Этим, — говорит, — я всю жизнь свою загубил, сам себя счастья лишил». Плачет даже, сердечный.
— То-то, смотрите.
У меня на этот счет строго. Высшее начальство обратило внимание на вашего брата. А то и в самом деле очень много уж воли вы забрали, — проговорил, нахмурясь, городничий. — Так подайте объявление, а в день похорон я побываю
у вас вот с господином стряпчим да еще,
может быть, кое с кем из чиновных. А что дочь покойника?
— Чубалов, Герасим Силыч, — ответила Дарья Сергевна. — В деревне Сосновке он живет. Прежде частенько бывал
у Марка Данилыча, и обедывал, и ночевывал, а иной раз и по два и по три дня
у него гостил. Да вот уж с год, как ни разу не бывал. Болтал Василий Фадеев, что какие-то
у него расчеты
были с покойником, и Герасим Силыч остался им недоволен. А другое дело,
может, все это и вздор. Ведь Фадеев что ни слово, то соврет.
Но всем от Патапа Максимыча один
был ответ: «Авдотье Марковне ни приказывать, ни советовать я не
могу, да и раненько бы еще ей о выходе замуж думать —
у родителя в гробу ноги еще не обсохли…» И, ругая Чапурина, искатели смолокуровского миллиона в злой досаде расходились по своим местам.
— После расскажу, после, когда
буду у вас в Осиповке, — сказала Дуня, — а теперь, видит Бог, не
могу. Язык не поворотится. Знаете, отчего мне хочется покинуть этот город и в нем даже родительские могилки? Чтобы подальше
быть от этих Луповицких, от Фатьянки, от Марьи Ивановны. Много я от них натерпелась — говорить, так всего не перескажешь.
Долго искали мы, куда
могла бы ты скрыться, но не
могли узнать; после уж стороной услыхали, что
была ты в губернском городе
у купца Сивкова, а от него с какою-то женщиной поехала к больному отцу.
Из местных обывателей не
было такого, кто бы
мог купить смолокуровский дом, даже и с долгой рассрочкой платежа, а жители других городов и в помышленье не держали покупать тот дом,
у каждого в своем месте от отцов и дедов дошедшая оседлость
была — как же оставлять ее, как менять верное на неверное?
И всю ночь после того глаз не
могла сомкнуть она, думы так и путались
у ней на уме. А думы те
были все об одном Петре Степаныче, думы ясные и светлые. Тут вполне сознала Дуня, что она полюбила Самоквасова.
Не скоро воротится, до самого Николы,
может, проездит, а тем временем дело-то
у тебя
будет ни взад, ни вперед, — сказал Чапурин.
— До весны
у меня оставайся, по зиме,
может, приведется кой-куда послать тебя по моим делам, не по смолокуровским… Там к весне-то свой хозяин
будет, Авдотья Марковна замуж, слышь, выходить собирается.
— Ни в токарню, ни в красильню ни за что на свете не пойду — очень уж обидно
будет перед батраками, — сказал Василий Борисыч. — Да к тому же за эти дела я и взяться не сумею. Нет, уж лучше петлю на шею, один, по крайней мере, конец. А уж если такая милость, дядюшка,
будет мне от тебя, так похлопочи, чтобы меня при тебе он послал.
У тебя на чужой стороне
буду рад-радехонек даже на побегушках
быть, опять же по письменной части во всякое время
могу услужить. Мне бы только от Парашки куда-нибудь подальше.
— Увидите и не узнаете прежнюю Фленушку, — говорила Таисея. — Ровно восемь месяцев, как она уж в инокинях. Все под руку подобрала, никто в обители без позволения ее шагу сделать не
может. Строга
была Манефа, а эта еще строже; как сам знаешь, первая
была проказница и заводчица всех проказ, а теперь совсем другая стала; теперь вздумай-ка белица мирскую песню запеть, то́тчас ее под начал, да еще, пожалуй, в чулан. Все
у нее ходят, как линь по дну. Ты когда идти к ней сбираешься?