Неточные совпадения
— Так
я и отпишу к матушке, — молвила Макрина. — Приготовилась бы принять дорогую гостейку. Только вот что
меня сокрушает, Марко Данилыч. Жить-то у нас где будет ваша Дунюшка? Келий-то таких нет. Сказывала
я вам намедни, что в игуменьиной стае тесновато будет ей, а в других кельях еще теснее, да и не понравится вам — не больно приборно… А она, голубушка, вон к каким хоромам приобыкла… Больно уж ей у нас после такого приволья не
покажется.
Чапуринские девицы родные племянницы ей по плоти,
кажись бы своя кровь, и от них отступилась, сердечная,
мне препоручила их обучать…
— Не знаю еще, как вам сказать… Больно уж вы
меня тогда напугали, в Комарове-то, — ответил Петр Степаныч. — Не совладать,
кажись, с таким делом… Непривычно…
— Нет, покамест,
кажись, ничего… А вот что: зайди-ка ты к Зиновью-то Алексеичу, молви ему, что и
я у вас же пристал.
— Брательники просили, ты-де всех речистей, потому-де самому ты и зачинай. С общего, значит, совета всей артели мы с Карпом да с Софронкой пошли. Что ж, ведь
я,
кажись, говорил с ним по-хорошему?
— По правде сказать, как
я уж вам и докладывал, одни слепые и озорничали, — после короткого молчанья заискивающим голоском опять заговорил Фадеев. — Останные,
кажись бы, стояли смирнехонько… Потому нельзя им буйства заводить — пачпорты.
— Так… — протянул Марко Данилыч. — А
я вечор с нашими рыбниками в трактире сидел. Чуть не до полно́чи прокалякали… Про меркуловские дела тоже говорили… Получил кой-какие вести…
Кажись бы, полезные для Меркулова…
— Да как же это в самом деле жениться-то его угораздило? Поглядел
я тогда на него, воды,
кажись, не замутит, — сказал Марко Данилыч.
— Об этом
меня не спрашивайте, Марко Данилыч, — ответила Аграфена Петровна. — Ничего тут не знаю. Однако же Иван Григорьич,
кажется, доволен.
—
Я…
кажется,
я… нашла… — в сильном душевном волненье едва могла проговорить Дуня.
— Все тебя поминала, — тихим, чуть слышным голосом говорила Дуня. — Сначала боязно было, стыдно, ни минуты покоя не знала. Что ни делаю, что ни вздумаю, а все одно да одно на уме. Тяжело
мне было, Грунюшка, так тяжело, что,
кажется, смерть бы легче принять. По реке мы катались, с косной. С нами был… Добрый такой… правдивый… И так он глядел на
меня и таким голосом говорил со
мной, что
меня то в жар, то в озноб.
— Смерть не люблю!.. — с сердцем, отрывисто вскликнул Корней, отвернувшись от Марка Данилыча. — Терпеть не могу, ежели
мне кто в моих делах помогает. От помощников по́соби мало, а пакостей вдоволь.
Кажись бы,
мне не учиться стать хитрые дела одной своей башкой облаживать?..
А
кажись бы, человек хороший, душевный, хитрости в нем не видать ни на капельку… ну,
я его не послушался — на поташе с тюленем хочу испробовать.
— Да ей-Богу же, в горло кусок не пройдет.
Я так с вами давеча назавтракался, что,
кажется, и завтрашний день есть не захочу.
— Как же ты не узнал
меня? — спрашивал коридорного Веденеев. — Ведь
я три недели уж здесь живу. Мог бы,
кажется, приглядеться.
—
Кажется, вы не очень
мне рады, — с трудом промолвил он, подойдя ко вставшей с места невесте…
— Полно дурить-то. Ах ты, Никита, Никита!.. Время нашел! — с досадой сказал Веденеев. — Не шутя говорю тебе: ежели б она согласна была, да если бы ее отдали за
меня,
кажется, счастливее
меня человека на всем белом свете не было бы… Сделай дружбу, Никита Сокровенный, Богом прошу тебя… Самому сказать — язык не поворотится… Как бы знал ты, как
я тебя дожидался!.. В полной надежде был, что ты устроишь мое счастье.
Раем
казалась такая
мне жизнь!..
О Фленушке задумался. «Отчего это она слова со
мной не хотела сказать?.. Зачем заперлась, ставни даже закрыла? За какую провинность мою так осерчала?..
Кажется,
я на все был готов — третье лето согласья добиваюсь, а она все со своей сухою любовью… Надоел, видно, ей, прискучил… Или обнесли
меня чем-нибудь?.. По обителям это как раз… На что на другое, а на сплетни да напраслину матери с белицами куда как досужи!..»
Просидеть разве в светелке три дня и три ночи, никому на глаза не
показываясь, а иконнику наказать строго-настрого — говорил бы всем, что
я наспех срядился и уехал куда-то?..
— Ну, этих книг Марко Данилыч вам не купит, — сказала Марья Ивановна. — Эти книги редкие, их почти вовсе нельзя достать, разве иногда по случаю. Да это не беда,
я вам пришлю их, милая, читайте и не один раз прочитайте… Сначала они вам
покажутся непонятными, пожалуй, даже скучными, но вы этим не смущайтесь, не бросайте их — а читайте, перечитывайте, вдумывайтесь в каждое слово, и понемножку вам все станет понятно и ясно… Тогда вам новый свет откроется, других книг тогда в руки не возьмете.
— Над вашими словами всю ночь
я раздумывала, — потупив глаза, робко и нерешительно молвила Дуня. — Много из того, что вы говорили,
кажется,
я поняла, а иного никак понять не могу…
— Трудно, милая, трудно, — отвечала Марья Ивановна. — В тайны сокровенные надо входить постепенно, иначе трудно понять их… Вам странными, непонятными
показались мои слова, что надо умереть прежде смерти… А для
меня это совершенно ясно… Ну поймете ли вы, ежели
я вам скажу: не той смертью, после которой мертвого в землю зарывают, надо умереть, а совсем иною — тайною смертью.
Не то на деле вышло: черствое сердце сурового отреченника от людей и от мира дрогнуло при виде братней нищеты и болезненно заныло жалостью. В напыщенной духовною гордыней душе промелькнуло: «Не напрасно ли
я пятнадцать годов провел в странстве? Не лучше ли бы провести эти годы на пользу ближних, не бегая мира, не проклиная сует его?..» И жалким сумасбродством вдруг
показалась ему созерцательная жизнь отшельника… С детства ни разу не плакивал Герасим, теперь слезы просочились из глаз.
— Как же это так, сударь мой? — молвила тетка Арина, ближе и ближе к нему подступая. — Да вы вглядитесь-ка в
меня хорошенько… Как бы,
кажись,
меня не узнать, хоть и много с тех пор воды утекло, как вы нашу деревню покинули? Неужто не узнали?
— Мошенник, что ли,
я какой? Ты бы еще сказал, что деньги подделываю…
Кажись бы,
я не заслужил таких попреков.
Меня, слава Богу, люди знают, и никто ни в каком облыжном деле не примечал… А ты что сказал? А?..
— За
мной оставь, Герасим Силыч, пожалуйста за
мной, — стал он просить Чубалова. — А ежели другому уступишь, и знать тебя не хочу, и на глаза тогда
мне не
кажись… Слышишь?
Давно ли,
кажется, Пасха была, давно ли у
меня пьяницы работные избы спалили, и вот уже и Макарьевская на дворе.
— Зачем с вас дорого брать? — молвил Чубалов. —
Кажись бы, за
мной того не водилось. В убыток отдавать случалось, а чтобы лишнее когда взять — на этот счет будьте спокойны. Сами только не будьте оченно прижимисты.
—
Кажется, немножко понимаю, а впрочем, там много, что
мне не по уму, — с простодушной, детской откровенностью и милой простотой отвечала Дуня, восторженно глядя на Марью Ивановну и горячо целуя ее руку. — И в других книжках тоже не всякое слово могу понимать… Неученая ведь
я!.. А уж как рада
я вам, Марья Ивановна!.. Вы ученая, умная — теперь вы
мне все растолкуете.
— Нет, не все, — немножко смутясь, ответила Дуня. — По вашим словам,
я каждую книгу по многу раз перечитывала и до тех пор читала одну и ту же, пока не
казалось мне, что
я немножко начинаю понимать. А все-таки не знаю, правильно ли понимаю. Опять же в иных книжках есть иностранные слова, а
я ведь неученая, не знаю, что они значат.
— Главное-то вот в чем, Марко Данилыч, — продолжала Дарья Сергевна. — Прислушивалась
я давеча к ихним разговорам — да никак не могу обнять их разумом. Что-то уж оченно мудрено, а хорошего,
кажись, немного. Хотите — верьте, хотите — не верьте, а Марья Ивановна Дунюшку смущает.
Понравился ей какой-то купчик, познакомилась
я с нею тотчас после разрыва, поговорила с ней, посоветовала читать мистические книги, а теперь, проживши у них больше двух недель,
кажется, совсем ее укрепила.
— Варенька,
я тебе еще,
кажется, не сказывала, что Марья Ивановна обещалась
мне здесь, в Луповицах, показать таких праведных, что говорят «живое слово», — сказала Дуня. — Теперь каждый день
я ее спрашиваю, когда ж это будет, а у нее только и ответов: погоди да погоди.
— Что ты, что ты, Варенька! — вскликнула Дуня. —
Я и так,
кажется, довольно уж знаю… Сколько книг перечитала, сколько Марья Ивановна со
мной говорила. Во все, во все верю и всей душой стремлюсь к раскрытью «сокровенной тайны».
— Тоже читала
я в книге госпожи Гион, — сказала Дуня. —
Я бы,
кажется, услыхавши такую песню, слушала ее не наслушалась.
Если бы,
кажется, попался он
мне,
я бы на куски его растерзала…
— А
я было думал, что Дуня воротилась. Пора бы,
кажется. Двенадцату неделю гостит. Самому, видно, придется ехать за ней.
— Погляжу
я на Патапа Максимыча, — сказала Марфа Михайловна. — И весел
кажется и разговорчив, а у него что-то на душе лежит. Горе ль его крушит, али забота сушит?..
— Нет, — молвила Марья Ивановна. — Видела
я в прошлом году у него большого его приятеля Доронина, так он где-то далеко живет, на волжских,
кажется, низовьях, а сам ведет дела по хлебной торговле. Нет близких людей у Смолокурова, нет никого. И Дуня ни про кого
мне не говорила, хоть и было у нас с ней довольно об этом разговоров. Сказывала как-то, что на Ветлуге есть у них дальний сродник — купец Лещов, так с ним они в пять либо в шесть лет раз видаются.
— Бывает, — несколько подумавши, ответил Егор Сергеич. — Но,
кажется мне, иногда он прикидывается юродивым. «Новые язы́ки, — сказал он
мне однажды, — нужны для привлечения в праведную веру неверных. Они увидят и услышат, и будет это для них знамением, если же на соборе никого нет из неверных, а одни только верные, тогда не нужны и напрасны новые язы́ки, тогда надо только радеть и пророчествовать».
После этого Дуня, без уговоров Марьи Ивановны, каждый день приходила обедать, чтобы повидаться с Денисовым. Так ей хотелось узнать подробнее о духовном супружестве. «Не все ж у них ложь и обман, — она думала, — а Денисов,
кажется, правдив, не то что другие. На другой день после свиданья с ним он прямо
мне сказал, что смутившие
меня сказанья сущий вздор, пустая, бессмысленная выдумка глупых людей… Но для чего ж он хочет говорить со
мной наедине?»
— Признаюсь,
я оскорбилась его словами, обидны они
показались мне.
— Будьте уверены, слова никому не вымолвлю, — отвечала Дуня. — И разве можно говорить
мне, ежель это повредит вам. Ведь вы мой избавитель,
я ведь без вас непременно бы пропала. А как бы после того
показалась я на глаза тятеньке?
Без содроганья,
кажется,
я убила бы его…
— А, бывало, молвишь ему, что он тебе по мыслям пришелся, вздохнет, бывало, таково глубоко, да и скажет тоскливо: «Как посмею
я к ней на глаза
показаться?
Разговорились мы, вижу
я, слышу — парень умный и, надо думать, доброй души, однако,
кажется, маленько озорной, кровь-то молодая, видно, еще не совсем уходилась в нем.
— Частенько у
меня бывает, — сказал Колышкин, — да и живет неподалеку. С неделю назад прибежал он ко
мне, бледный такой, расстроенный, и спрашивает, не слыхал ли
я чего про Смолокурова и про его дочь.
Я не знал еще ничего и сказать не мог, а он ушел от
меня такой притупленный, даже слезы,
кажется, из глаз выкатились.
— Что было, то прошло, да и быльем поросло, — с глубоким вздохом промолвил Петр Степаныч. — Был молод, был неразумен, молодая кровь бурлила, а теперь уж
я не тот — укатали сивку крутые горки. Как оглянешься назад да вспомнишь про прежнее беспутное время, самому
покажется, что, опричь глупостей, до сей поры ничего в моей жизни не было.
— Верно, Аграфена Петровна. Бог свидетель, что говорю не облыжно! — горячо вскликнул Самоквасов. — Господи! Хоть бы глазком взглянуть! А говорить не посмею, на глаза к ней боюсь
показаться. Помнит ведь она, как
я в прошлом году за Волгу уехал, а после того, ни с кем не повидавшись, в Казань сплыл?