Неточные совпадения
—
К Богу духов и всякия плоти, — печально, но торжественно молвила Дарья Сергевна и, подав ему нá
руки все еще смеявшуюся Дуню: — Подите с ней, — сказала, — надо опрятать покойницу.
Вдругорядь когда-то еще выпадет досужее времечко — дела ведь тоже, сударыня, с утра до ночи хлопоты, да и ходить-то, признаться, далеконько
к вам, а базар-от от вас
рукой подать, раз шагнула, два шагнула — и у вас в гостях…
По-прежнему приняла на свои
руки Дарья Сергевна хозяйство в доме Марка Данилыча и по его просьбе стала понемногу и Дуню приучать
к домоводству.
Сладились наконец. Сошлись на сотне. Дядя Архип пошел
к рабочим, все еще галдевшим на седьмой барже, и объявил им о сделке. Тотчас один за другим стали Софронке
руки давать, и паренек, склонив голову, робко пошел за Архипом в приказчикову казенку. В полчаса дело покончили, и Василий Фадеев, кончивший меж тем свою лепортицу, вырядился в праздничную одежу, сел в косную и, сопровождаемый громкими напутствованиями рабочих, поплыл в город.
— Уж как мне противен был этот тюлень, — продолжал свое Смолокуров. — Говорить даже про него не люблю, а вот поди ж ты тут — пустился на него… Орошин, дуй его горой, соблазнил… Смутил, пес… И вот теперь по его милости совсем я завязался. Не поверишь, Зиновий Алексеич, как не рад я тюленьему промыслу, пропадай он совсем!.. Убытки одни… Рыба — дело иное:
к Успеньеву дню расторгуемся, надо думать, а с тюленем до самой последней поры придется
руки сложивши сидеть. И то половины с
рук не сойдет.
Сами в Астрахани сидели, ровно ни в чем не бывало, медали, кресты, чины за усердие
к общей пользе да за пожертвования получали, а, отправляя пятаки
к кизильбашам, нагревали свои
руки вокруг русской казны.
Меж тем в гостиной на особый столик закуску поставили, и Зиновий Алексеич, взяв гостя под
руку, подвел
к ней и молвил...
Проворно подвели
к берегу новую лодку, уложили в нее двухсотсаженный невод, и возле ковра, где распивали чаи Смолокуровы с Дорониными, в землю пятной кол вколотили. Прикрепив
к нему мертвый кодо́л, тихо, веслами, чуть касаясь воды, полегоньку поплыли ловцы поперек реки, выметывая из лодки пятно́е крыло невода. Доплыв до стрежня, поворотили они вдоль по теченью, выкинули мотню и, продолжая выметывать ходовое крыло, поворотили
к берегу, причалили и на
руках вынесли ходовой кодо́л.
— Ладно, приду, — так же тихо ответил Доронин. — А сегодня я с нарочным письмо послал
к Меркулову, обо всем ему подробно отписал. На пароход посадил с тем письмом молодца. В две недели обернется. Завтра потолкуем, а делу конец, когда ответ получу. Лучше как хозяйско согласье в
руках — спокойнее…
—
К Жжениным заходил Сеня прощаться, а я заторопился, — нисколько не смущаясь, сказал Самоквасов. — От вас повернул было я
к Жжениной обители, а Сеня навстречу, я его в тележку да и айда-пошел! Мы так завсегда… На живую
руку.
И обвила Аграфену Петровну
руками и, крепко прижав ее
к груди, целовала.
Когда встревоженная выходкой Наташи Татьяна Андревна вошла
к дочерям, сердце у ней так и упало. Закрыв лицо и втиснув его глубоко в подушку, Наташа лежала как пласт на диване и трепетала всем телом. От душевной ли боли, иль от едва сдерживаемых рыданий бедная девушка тряслась и всем телом дрожала, будто в сильном приступе злой лихоманки. Держа сестру
руками за распаленную голову, Лиза стояла на коленях и тревожным шепотом просила ее успокоиться.
Доподлинно знаю, что у нее в пустынном дворце по ночам бывает веселье: приходят
к царице собаки-гяуры, ровно ханы какие в парчовых одеждах, много огней тогда горит у царицы, громкие песни поют у нее, а она у гяуров даже
руки целует.
— При мне, — ответил Корней Евстигнеев, взяв в
руку подвешенную
к часам сердоликовую печать.
— Цен еще не обнаружилось, — преспокойно ответил Марко Данилыч, уписывая за обе щеки поросенка под хреном и сметаной. — Надо полагать, маленько поднимутся. Теперь могу тебе рубль восемь гривен дать… Пожалуй, еще гривенку накину. Денег половину сейчас на стол, останная
к Рождеству. По
рукам, что ли?
К Наташе подошел. Как стрелой пронзило его сердце, когда прикоснулся он
к нежной, стройной
руке ее. Опустила глаза Наташа и замлела вся… Вздохнула Татьяна Андревна, глядя на них… А Наташа?.. Не забыть ей той минуты до бела савана, не забыть ее до гробовой доски!..
— Скоро покончит, Татьяна Андревна, скоро, — молвил Дмитрий Петрович. — Орошин хочет скупать, охота ему все, что ни есть в привозе тюленя́,
к своим
рукам подобрать. Статья обозначилась выгодная. Недели две назад про тюленя и слушать никто не хотел, теперь с
руками оторвут.
— Туда, — махнув
рукой к ярманке, сказал Веденеев и тотчас же погрузился в сладкие думы.
«Не из простых», — подумал он, глядя на прекрасные ее
руки и присматриваясь
к приемам странной женщины.
— Через сутки, даже раньше узнаете мою цену. А чтоб доказать вам мое
к вам уважение, наперед согласен десять копеек с рубля уступить вам против цены, что завтра будет на бирже у Макарья… Идет, что ли? — прибавил он, протягивая
руку Морковникову.
— Да вон там, — махнув
рукой в сторону, ответил Дмитрий Петрович и, подсев
к Меркулову на кровать, всю ее перепачкал…
И, схватив под
руку Дмитрия Петровича, потащил его
к Меркулову.
Любят они товарец
к одним
рукам прибирать!..
Тоже от нечего делать стал арбузы выбирать, перерыл едва не все кучи, каждый арбуз и на ладонях-то подбрасывал, и жал изо всей силы
руками, и прикладывал
к нему ухо, слушая, каково трещит, а когда торговаться зачал, так продавец хоть бы бежать от такого покупателя.
Подошел
к номеру Зиновья Алексеича. «Господи помилуй!» — прошептал он, робкой
рукой растворяя входную дверь…
Подошел он
к Лизе, чинно протянул
руку и холодно молвил...
— А ты подь туда да сядь рядом с женихом-то. Всяку болесть как
рукой снимет, — говорила Татьяна Андревна. — Поди же, поди, Лизавета, ступай, говорят тебе, ступай
к нему поскорее — твое место там, а не здесь. На что это похоже?.. Приехал жених, а она хорониться от него вздумала. Ступай же, ступай!
Изумилась Фленушка. Никогда не видала она такою Манефу… И следа нет той величавости, что при всяких житейских невзгодах ни на минуту ее не покидала… движенья порывисты, голос дрожит, глаза слезами наполнены, а протянутые
к Фленушке
руки трясутся, как осиновый лист.
Две либо три минуты прошло, и она немножко оправилась… Тихими стопами подошла
к божнице, положила семипоклонный начáл, приложилась
к иконе Корсунской Богородицы и дрожащими
руками взяла ее.
Прошла в спальню и там, отворивши шкафчик, протянула
руку к бутылке с бальзамом.
— Тише!.. —
руку подняв, шепотом молвила Фленушка. — Следят!.. Тише, как можно тише!.. Дальше пойдем, туда, где кустарник погуще,
к Елфимову. Там место укромное, там никто не увидит.
— Четыре, — перебил Феклист. — Четвертой-эт позади. С
руки тут им будет — потаенного ли кого привезти, другое ли дельцо спроворить по ихнему секту, чего лучше как на всполье. И овраг рядом, и лес неподалеку — все как нарочно про них уготовано… Нашему брату, церковному, смотреть на них, так с души воротит… Зачем они это живут…
К чему?.. Только небо коптят… А пошарь-ка в сундуках — деньжищ-то что? Гибель!..
Не тут-то было — Феклист, а пуще его дородная и сильно
к вечеру под влиянием настоечки разговорившаяся Федоровна, перебивая друг друга, стали ему предлагать разные снадобья, клятвенно заверяя, что от них всякую болезнь с него как
рукой снимет.
— Погляжу я на вас, сударыня, как на покойника-то, на Ивана-то Григорьича, с лица-то вы похожи, — говорил Марко Данилыч, разглядывая Марью Ивановну. — Хоша я больно малешенек был, как родитель ваш в Родяково
к себе в вотчину приезжал, а как теперь на него гляжу — осанистый такой был, из себя видный, говорил так важно… А душа была у него предобреющая. Велел он тогда собрать всех нас, деревенских мальчишек и девчонок, и всех пряниками да орехами из своих
рук оделил… Ласковый был барин, добрый.
— Не знаю еще, как вам сказать, — отвечала Марья Ивановна. — В Рязанскую губернию
к братьям Луповицким пробираюсь. Отсюда до Мурома на пароходе думаю ехать. А оттоль до Родякова
рукой подать — может быть, и заверну туда. Давно не бывала там.
— Марье Ивановне наше наиглубочайшее! — входя в комнату, весело молвил Марко Данилыч. — А я сегодня, матушка, на радостях: останную рыбку, целых две баржи, продал и цену взял порядочную. Теперь еще бы полбаржи спустить с
рук, совсем бы отделался и домой бы сейчас. У меня же там стройка
к концу подходит… избы для работников ставлю, хозяйский глаз тут нужен беспременно. За всем самому надо присмотреть, а то народец-от у нас теплый. Чуть чего недоглядел, мигом растащут.
«Как же это умереть прежде смерти? Умереть и воскреснуть!» — теряясь в мыслях, думала Дуня и потом стремительно бросилась
к Марье Ивановне, стала обнимать ее,
руки у ней целовать и со страстным увлеченьем молить ее...
К полевой работе Герасим тоже не прилагал старанья — люди пашню пахать, а он
руками махать, люди на поле жать, а ему бы под межой лежать…
Облокотясь на стол и припав
рукою к щеке, тихими слезами плакала Пелагея Филиппьевна, когда, исправивши свои дела, воротился в избу Герасим. Трое большеньких мальчиков молча стояли у печки, в грустном молчанье глядя на грустную мать. Четвертый забился в углу коника за наваленный там всякого рода подранный и поломанный хлам. Младший сынок с двумя крошечными сестренками возился под лавкой. Приукутанный в грязные отрепья, грудной ребенок спал в лубочной вонючей зыбке, подвешенной
к оцепу.
И бросив на стол белые, исхудалые, по локоть обнаженные
руки, прижала
к ним скорбное лицо и горько зарыдала. У Герасима сердце повернулось…
— Полно, родная, перестань убиваться, — любовно молвил он ей, положив
руку на ее плечо. — Бог не без милости, не унывай, а на него уповай. Снова пошлет он тебе и хорошую жизнь и спокойную. Молись, невестушка, молись милосердному Господу — ведь мы
к нему с земной печалью, а он, свет,
к нам с небесной милостью. Для того и не моги отчаиваться, не смей роптать. То знай, что на каждого человека Бог по силе его крест налагает.
Иванушку взял в дети, обучил его грамоте, стал и
к старым книгам его приохачивать. Хотелось Герасиму, чтоб из племянника вышел толковый, знающий старинщик, и был бы он ему в торговле за правую
руку. Мальчик был острый, умен, речист, память на редкость. Сытей хлеба стали ему книги; еще семнадцати лет не минуло Иванушке, а он уж был таким сильным начетчиком, что, ежели кто не гораздо боек в Писании, — лучше с ним и не связывайся, в пух и прах такого загоняет малец.
Герасиму же было то на
руку, купил он пустошь,
к немалой досаде завидущего мир-народа.
Подходит он
к Марфуше, шляпу снимает, низко кланяется, берет за белые
руки красавицу, ведет за собой.
И в хороводах, и на боях везде бывал горазд Алеша Мокеев. Подскочил
к одному Мотовилову, ткнул кулаком-резуном в грудь широкую, падал Сидор назад, и Алеша, не дав ему совсем упасть, ухватил его поперек дебелыми
руками да изо всей мочи и грянул бойца о землю.
Пал навзничь, протянул
руки к товарищам, но ни слова не вымолвил…
— Да вот отсель с поля нá поле, — молвил плешивый, протянув
руку к якимовским деревням.
Зачем с пустыми
руками к окружному ходили?
Низенький, сгорбленный, венцом седин украшенный старец, в белом как снег балахончике, в старенькой епитрахили, с коротенькой ветхой манатейкой на плечах, с холщовой лестовкой в
руках, день и ночь допускал он
к себе приходящих, каждому давал добрые советы, утешал, исповедовал, приобщал запасными дарами и поил водой из Святого ключа…
Пишет Корней, что с Орошиным нет никакого сладу, все норовит
к своим
рукам прибрать, всем делом хочет завладеть, икру до последнего пуда заподрядил, теперь
к суши подбирается.