Неточные совпадения
А
когда помирал Андрей Родивоныч,
были при нем две живых жены; обе вкруг ракитова кустика венчаны; у каждой дети, и все какими-то судьбами законные.
Был у него на руках мешок с золотом, не успел его передать Поташову,
когда смерть застигла властного барина…
Когда она умирала, позвала Дарью Сергевну. Богом ее заклинала — скинула б черное платье, женой
была бы Марку Данилычу, матерью Дуне сиротке.
Можно
будет когда и говядинки…
К родителю
была бы почтительна, любовь бы имела к вам нелицемерную, повиновалась бы вам по бозе во всем, старость бы вашу,
когда ее достигнете, чтила, немощь бы вашу и всякую скорбь от всея души понесла б на себе.
Когда воротилась Дуня и увидела шкапы со множеством книг, весело кивнула отцу миловидной головкой,
когда он, указав ей на них, сказал: «Читай, Дунюшка, на досуге, тут
есть чего почитать.
В семь лет злоречие кумушек стихло и позабылось давно, теперь же,
когда христовой невесте стало уж под сорок и прежняя красота сошла с лица, новые сплетки заводить даже благородной вдовице Ольге Панфиловне
было не с руки, пожалуй, еще никто не поверит, пожалуй, еще насмеется кто-нибудь в глаза вестовщице.
Шестнадцати лет еще не
было Дуне,
когда воротилась она из обители, а досужие свахи то́тчас одна за другой стали подъезжать к Марку Данилычу — дом богатый, невеста одна дочь у отца, — кому не охота Дунюшку в жены себе взять. Сунулись
было свахи с купеческими сыновьями из того городка, где жили Смолокуровы, но всем отказ, как шест,
был готов. Сына городского головы сватали — и тому тот же ответ.
— Значит, соседи, видеться
будем. Милости просим нас посетить, чайку
когда покушать, — с теплым радушием молвил Самоквасову Марко Данилыч.
— Прохватило, должно
быть, на пароходе, — вполголоса говорил встревоженный Марко Данилыч Дарье Сергевне,
когда Дуня пошла раздеваться. — Сиверко
было, как она наверх-от выходила.
То вдруг вышел он из береговых кустов, то перерезывает реку в легкой лодочке, то входит в ее каюту, то с яростью отталкивает армянина,
когда тот нагнулся
было к ней и, крепко обняв, хочет целовать ее…
— Так вы заходите же к нам,
когда удосужитесь… Посидим, покалякаем. Оченно
будем рады, — провожая гостя, говорил Марко Данилыч. — По ярманке бы вместе
когда погуляли, Зиновья Алексеича в компанию прихватили бы… Милости просим, мы люди простые, и жалуйте к нам попросту, без чинов.
Когда рыбный караван приходит к Макарью, ставят его вверх по реке, на Гребновской пристани, подальше ото всего, чтоб не веяло на ярманку и на другие караваны душком «коренной». Баржи расставляются в три либо в четыре ряда, глядя по тому, сколь велик привоз. На караван ездят только те, кому дело до рыбы
есть. Поглядеть на вонючие рыбные склады в несколько миллионов пудов из одного любопытства никто не поедет — это не чай, что горами навален вдоль Сибирской пристани.
— Покорно вас благодарю. Вовеки не забуду вашей послуги… Завсегда по всяким делам
буду вашим готовым услужником. Жалуй к нам, Митень… Ох, бишь, Дмитрий Петрович… Жалуйте, сударь, к нам, пожалуйста… На Нижнем базаре у Бубнова в гостинице остановились, седьмой, восьмой да девятый номера… Жалуй
когда чайку откушать, побеседовать… У нас же теперь каждый день гости — Доронины из Вольска в той же гостинице пристали, Самоквасов Петр Степаныч…
Когда засидевшиеся в трактире рыбники поднялись с мест, чтоб отправляться на спокой, в «дворянской»
было почти уж пусто. Но только что вышли они в соседнюю комнату, как со всех сторон раздались разноязычные пьяные крики, хохот и визг немецких певуний, а сверху доносились дикие гортанные звуки ярманочной цыганской песни...
Немного пришлось отдыха на его долю. Еще к ранним обедням не начинали благовеста, как, наспех одевшись, чуть не бегом побежал он к Доронину. Зиновий Алексеич один еще
был на ногах.
Когда вошел к нему Марко Данилыч, он только что хотел усесться за столик, где уж кипел самовар.
С сотню годов и побольше того,
когда еще красивый Вольск
был дворцовой слободой Малы́ковкой, дедушка Зиновья Алексеича перебивался с копейки на копейку, а в пугачевщину и совсем разорился.
По пятнадцатому году,
когда тот дом только что обстроен
был, вступила она под его кровлю хозяюшкой, всю почти жизнь провела в нем безвыездно и ни за что бы на свете не согласилась на старости лет перебраться на новое место.
— Племянницу-то ее помните? Патапа Максимыча дочку? Жирная такая да сонливая…
Когда мы у Манефы с вами гостили, она тоже с отцом там
была.
Полночь
была недалеко,
когда воротились с катанья. Все остались довольны, но каждый свою думу привез, у всякого своя забота
была на душе.
Рады
были они радехоньки,
когда, порядив паренька свезти их на задний караван, уселись в его ботничок, залитый наполовину водою.
— Как же это не убиваться, сударь ты мой, как ей не убиваться? — отвечала Таисея. — Ведь ославилась обитель-то. То вдова сбежит, то девку выкрадут!.. Конечно, все это
было,
когда матушка в отлучке находилась, да ведь станут ли о том рассуждать?.. Оченно убивает это матушку Манефу. А тут еще и Фленушка-то у нее.
— Не мутились мысли после молитвы, — ответила Дуня. — Стало на душе и легко, и спокойно. И об нем спокойнее прежнего стала я думать… И
когда на другой день увидела его, мне уж не боязно
было.
А
когда полезно
было ему смиренником прикинуться, напускал на себя такое смиренство, что хоть в святцы пиши его между преподобными.
А Наташа про Веденеева ни с кем речей не заводит и с каждым днем становится молчаливей и задумчивей. Зайдет
когда при ней разговор о Дмитрии Петровиче, вспыхнет слегка, а сама ни словечка. Пыталась с ней Лиза заговаривать, и на сестрины речи молчала Наташа, к Дуне ее звали — не пошла. И больше не слышно
было веселого, ясного, громкого смеха ее, что с утра до вечера, бывало, раздавался по горницам Зиновья Алексеича.
А
было то в ночь на светлое Христово воскресенье,
когда, под конец заутрени, Звезда Хорасана, потаенная христианка, первая с иереем христосовалась. Дворец сожгли, останки его истребили, деревья в садах порубили. Запустело место. А речку, что возле дворца протекала, с тех пор прозвали речкою Царицей. И до сих пор она так зовется. На Волге с одной стороны устья Царицы город Царицын стоит, с другой — Казачья слободка, а за ней необъятные степи, и на них кочевые кибитки калмыков.
Когда в Царицыне Меркулов писал письма, он, от бессонной ночи и душевного волненья, написавши адрес Веденеева: «На Гребновскую пристань», бессознательно поставил его и на письме к Зиновью Алексеичу. Из этого путаница вышла. Хорошо еще, что Веденеев
был у Макарья, а то бы письмо к Доронину так и завалялось в почтовой конторе.
Марко Данилыч не замедлил. Как ни в чем не бывало, вошел он к приятелю, дружески поздоровался и даже повел о чем-то шутливый разговор.
Когда Зиновий Алексеич велел закуску подать, он
ел и
пил как следует.
А Наташа думала: «
Когда ж мой Митенька скажет словами то, что так ясно очами говорит…»
Было бы скучно сидеть с ними Дунюшке, но сама она потонула в думах.
Когда Меркулов доплыл до Казани, там на Бакалде застал он небольшой пароход. Пароход совсем
был готов к отвалу, бежал вверх по Волге к Нижнему. Тогда еще мало ходило пароходов, и Никите Федорычу такая нечаянность показалась особенным, неожиданным счастьем. На плохой конец двумя сутками раньше увидит он теперь невесту.
Когда это чудище сверкнуло кроваво-огненными глазами, оно, может
быть, ударило об наш пароход и затопило его.
Когда завтрак
был покончен, он с довольной улыбкой сказал Меркулову...
—
Когда из десяти Господних заповедей пять только останется, — сказал Дмитрий Петрович. —
Когда люди до того дорастут, что не
будет ни кражи, ни прелюбодейства, ни убийств, ни обид, ни лжи, ни клеветы, ни зависти… Одним словом,
когда настанет Христово царство. А до тех пор?.. Прощай, однако, спать пора…
Когда входили в гостиницу, ночник догорал, на лестнице
было темно.
Когда я говорил с ней, не думал еще тогда так скоро у вас
быть, полагал даже, что вряд ли нынешним годом и удастся мне в Комаров-от попасть.
В то самое время,
когда, утомленный путем, Самоквасов отдыхал в светелке Ермила Матвеича, Фленушка у Манефы в келье сидела. Печально поникши головой и облокотясь на стол, недвижна
была она: на ресницах слезы, лицо бледнехонько, порывистые вздохи трепетно поднимают высокую грудь. Сложив руки на коленях и склонясь немного станом, Манефа нежно, но строго смотрела на нее.
— Зачем нам, ваше степенство, твой уговор забывать? Много тогда довольны остались вашей милостью. Потому и держим крепко заказ, — бойко ответил ямщик. — Ежели
когда лишняя муха летает, и тогда насчет того дела молчок… Это я тебе только молвил, а другому кому ни-ни, ни гугу.
Будь надежен, в жизни от нас никто не узнает.
Дмитрий Петрович рассказал ему, как дивились у Дорониных внезапному его отъезду, как в первые дни,
когда еще неизвестно
было, что с ним случилось, все об нем беспокоились, особливо Татьяна Андревна…
От Дорониных вести про Петра Степаныча дошли и до Марка Данилыча. Он только головой покачал, а потом на другой аль на третий день — как-то к слову пришлось, рассказал обо всем Дарье Сергевне.
Когда говорил он, Дуня в смежной комнате сидела, а дверь
была не притворена. От слова до́ слова слышала она, что отец рассказывал.
На другой день, а это
было как раз в то утро,
когда Никита Федорович впервые приехал к невесте, в грустном безмолвье, в сердечной кручине сидела, пригорюнясь, одинокая Дуня. Вдруг слышит — кто-то тревожно кричит в коридоре, кто-то бежит, хлопают двери, поднялась беготня… Не пожар ли, не горит ли гостиница?.. Нет… «Задавили, задавили!» — кричат… И все вдруг стихло.
Когда умертвишь таким образом в себе ветхого Адама, то
есть человека греха, тогда ты достигнешь бесстрастия…
Едва переводя дух, раскрыв уста и содрогаясь всем телом, пылающими очами смотрит в исступлении Дуня на Марью Ивановну. Ровно огненный пламень, чудные, полупонятные слова разгорелись в сокровенных тайниках сердца девушки… Она
была близка к восторженному самозабвению,
когда постигнутый им человек не сознает, в себе он или вне себя…
Было время,
когда наши предки, мощной рукой Петра Великого выдвинутые из московского застоя в жизнь западную, быстро ее усвоили, не разбирая дурного от хорошего, пригодного русскому человеку от непригодного.
Только ясные добрые голубые глаза говорили, что недавно еще
было то время,
когда пригожеством она красилась.
Когда сказан
был набор и с семьи чубаловской рекрут потребовался, отцом-матерью решено
было — и сам Абрам, тогда еще холостой, охотно на то соглашался — идти ему в солдаты за женатого брата, но во время приема нашли у него какой-то недостаток.
Не
было у него об этом речей ни с братом, ни с невесткой, а
когда вырос Иванушка, и тому ни слова не молвил.
Когда еще
была в ходу по большим и малым городам третья гильдия, куда, внося небольшой годовой взнос, можно
было записываться с сыновьями, внуками, братьями и племянниками и тем избавляться всем до единого от рекрутства, повсеместно, особенно по маленьким городкам, много
было купцов, сроду ничем не торговавших.
Смолокуров проводил его до крыльца, а
когда Чубалов, севши в телегу, взял вожжи, подошел к нему и еще раз попрощался. Чубалов хотел
было со двора ехать, но Марко Данилыч вдруг спохватился.
Хозяин уж смекнул, про какую шапчонку и про какой подожок его спрашивают. Пошлет он знакомого покупателя по шляпным да по щепяным рядам только тогда,
когда в лавке
есть люди ненадежные, а то без всяких разговоров поведет его прямо в палатку и там продаст ему сколько надо венчиков, то
есть шапчонок, и разрешительных молитв — подожков.
Когда Марко Данилыч вошел в лавку к Чубалову, она
была полнехонька. Кто книги читал, кто иконы разглядывал, в трех местах шел живой торг; в одном углу торговал Ермолаич, в другом Иванушка, за прилавком сам Герасим Силыч. В сторонке, в тесную кучку столпясь, стояло человек восемь, по-видимому, из мещан или небогатых купцов. Двое, один седой, другой борода еще не опушилась, горячо спорили от Писания, а другие внимательно прислушивались к их словам и лишь изредка выступали со своими замечаньями.