Неточные совпадения
Светлица
была убрана во вкусе того времени, о котором живые намеки остались только в песнях да в народных домах, уже не поющихся более на Украйне бородатыми старцами-слепцами в сопровождении тихого треньканья бандуры, в виду обступившего народа; во вкусе того бранного, трудного времени,
когда начались разыгрываться схватки и битвы на Украйне за унию.
Бульба по случаю приезда сыновей велел созвать всех сотников и весь полковой чин, кто только
был налицо; и
когда пришли двое из них и есаул Дмитро Товкач, старый его товарищ, он им тот же час представил сыновей, говоря: «Вот смотрите, какие молодцы! На Сечь их скоро пошлю». Гости поздравили и Бульбу, и обоих юношей и сказали им, что доброе дело делают и что нет лучшей науки для молодого человека, как Запорожская Сечь.
Это
был один из тех характеров, которые могли возникнуть только в тяжелый XV век на полукочующем углу Европы,
когда вся южная первобытная Россия, оставленная своими князьями,
была опустошена, выжжена дотла неукротимыми набегами монгольских хищников;
когда, лишившись дома и кровли, стал здесь отважен человек;
когда на пожарищах, в виду грозных соседей и вечной опасности, селился он и привыкал глядеть им прямо в очи, разучившись знать, существует ли какая боязнь на свете;
когда бранным пламенем объялся древле мирный славянский дух и завелось козачество — широкая, разгульная замашка русской природы, — и
когда все поречья, перевозы, прибрежные пологие и удобные места усеялись козаками, которым и счету никто не ведал, и смелые товарищи их
были вправе отвечать султану, пожелавшему знать о числе их: «Кто их знает! у нас их раскидано по всему степу: что байрак, то козак» (что маленький пригорок, там уж и козак).
Сам с своими козаками производил над ними расправу и положил себе правилом, что в трех случаях всегда следует взяться за саблю, именно:
когда комиссары [Комиссары — польские сборщики податей.] не уважили в чем старшин и стояли пред ними в шапках,
когда поглумились над православием и не почтили предковского закона и, наконец,
когда враги
были бусурманы и турки, против которых он считал во всяком случае позволительным поднять оружие во славу христианства.
Да и
когда виделась с ним,
когда они жили вместе, что за жизнь ее
была?
Рыдая, глядела она им в очи,
когда всемогущий сон начинал уже смыкать их, и думала: «Авось-либо Бульба, проснувшись, отсрочит денька на два отъезд; может
быть, он задумал оттого так скоро ехать, что много
выпил».
Они, проехавши, оглянулись назад; хутор их как будто ушел в землю; только видны
были над землей две трубы скромного их домика да вершины дерев, по сучьям которых они лазили, как белки; один только дальний луг еще стлался перед ними, — тот луг, по которому они могли припомнить всю историю своей жизни, от лет,
когда катались по росистой траве его, до лет,
когда поджидали в нем чернобровую козачку, боязливо перелетавшую через него с помощию своих свежих, быстрых ног.
Бурсак не мог пошевелить рукою и
был связан, как в мешке,
когда дочь воеводы смело подошла к нему, надела ему на голову свою блистательную диадему, повесила на губы ему серьги и накинула на него кисейную прозрачную шемизетку [Шемизетка — накидка.] с фестонами, вышитыми золотом.
— Ступай же, говорят тебе! — кричали запорожцы. Двое из них схватили его под руки, и как он ни упирался ногами, но
был наконец притащен на площадь, сопровождаемый бранью, подталкиваньем сзади кулаками, пинками и увещаньями. — Не пяться же, чертов сын! Принимай же честь, собака,
когда тебе дают ее!
—
Когда так, то пусть
будет так.
— Э, как попустили такому беззаконию! А попробовали бы вы,
когда пятьдесят тысяч
было одних ляхов! да и — нечего греха таить —
были тоже собаки и между нашими, уж приняли их веру.
— Великий господин, ясновельможный пан! я знал и брата вашего, покойного Дороша!
Был воин на украшение всему рыцарству. Я ему восемьсот цехинов дал,
когда нужно
было выкупиться из плена у турка.
Он думал: «Не тратить же на избу работу и деньги,
когда и без того
будет она снесена татарским набегом!» Все всполошилось: кто менял волов и плуг на коня и ружье и отправлялся в полки; кто прятался, угоняя скот и унося, что только можно
было унесть.
Казалось, слышно
было, как деревья шипели, обвиваясь дымом, и
когда выскакивал огонь, он вдруг освещал фосфорическим, лилово-огненным светом спелые гроздия слив или обращал в червонное золото там и там желтевшие груши, и тут же среди их чернело висевшее на стене здания или на древесном суку тело бедного жида или монаха, погибавшее вместе с строением в огне.
— Не слыхано на свете, не можно, не
быть тому, — говорил Андрий, — чтобы красивейшая и лучшая из жен понесла такую горькую часть,
когда она рождена на то, чтобы пред ней, как пред святыней, преклонилось все, что ни
есть лучшего на свете.
— Хоть оно и не в законе, чтобы сказать какое возражение,
когда говорит кошевой перед лицом всего войска, да дело не так
было, так нужно сказать.
Так, как солнце взглянет весною,
когда в огороде всякая пташка пищит и
поет и травка пахнет, так и он весь сияет в золоте.
Побагровело еще сильнее красное лицо хорунжего,
когда затянула ему горло жестокая петля; схватился он
было за пистолет, но судорожно сведенная рука не могла направить выстрела, и даром полетела в поле пуля.
— Спасибо тебе, батько! Молчал, молчал, долго молчал, да вот наконец и сказал. Недаром говорил,
когда собирался в поход, что
будешь пригоден козачеству: так и сделалось.
— Слушайте ж теперь войскового приказа, дети! — сказал кошевой, выступил вперед и надел шапку, а все запорожцы, сколько их ни
было, сняли свои шапки и остались с непокрытыми головами, утупив очи в землю, как бывало всегда между козаками,
когда собирался что говорить старший.
Долго еще оставшиеся товарищи махали им издали руками, хотя не
было ничего видно. А
когда сошли и воротились по своим местам,
когда увидели при высветивших ясно звездах, что половины телег уже не
было на месте, что многих, многих нет, невесело стало у всякого на сердце, и все задумались против воли, утупивши в землю гульливые свои головы.
И
когда все
было сделано как нужно, сказал речь козакам, не для того, чтобы ободрить и освежить их, — знал, что и без того крепки они духом, — а просто самому хотелось высказать все, что
было на сердце.
Уже не видно
было за великим дымом, обнявшим то и другое воинство, не видно
было, как то одного, то другого не ставало в рядах; но чувствовали ляхи, что густо летели пули и жарко становилось дело; и
когда попятились назад, чтобы посторониться от дыма и оглядеться, то многих недосчитались в рядах своих.
Так и оторопел Тарас,
когда увидел, что это
был Андрий.
В то время,
когда происходило описываемое событие, на пограничных местах не
было еще никаких таможенных чиновников и объездчиков, этой страшной грозы предприимчивых людей, и потому всякий мог везти, что ему вздумалось.
— Слушай, пан! — сказал Янкель, — нужно посоветоваться с таким человеком, какого еще никогда не
было на свете. У-у! то такой мудрый, как Соломон; и
когда он ничего не сделает, то уж никто на свете не сделает. Сиди тут; вот ключ, и не впускай никого!
Минуты две спустя жиды вместе вошли в его комнату. Мардохай приблизился к Тарасу, потрепал его по плечу и сказал: «
Когда мы да Бог захочем сделать, то уже
будет так, как нужно».
Что почувствовал старый Тарас,
когда увидел своего Остапа? Что
было тогда в его сердце? Он глядел на него из толпы и не проронил ни одного движения его. Они приблизились уже к лобному месту. Остап остановился. Ему первому приходилось
выпить эту тяжелую чашу. Он глянул на своих, поднял руку вверх и произнес громко...
Они
были порождение тогдашнего грубого, свирепого века,
когда человек вел еще кровавую жизнь одних воинских подвигов и закалился в ней душою, не чуя человечества.
Ни крика, ни стону не
было слышно даже тогда,
когда стали перебивать ему на руках и ногах кости,
когда ужасный хряск их послышался среди мертвой толпы отдаленными зрителями,
когда панянки отворотили глаза свои, — ничто, похожее на стон, не вырвалось из уст его, не дрогнулось лицо его.
Часть военных всадников бросилась заботливо рассматривать толпы народа. Янкель побледнел как смерть, и
когда всадники немного отдалились от него, он со страхом оборотился назад, чтобы взглянуть на Тараса; но Тараса уже возле него не
было: его и след простыл.
Когда очнулся Тарас Бульба от удара и глянул на Днестр, уже козаки
были на челнах и гребли веслами; пули сыпались на них сверху, но не доставали. И вспыхнули радостные очи у старого атамана.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, //
Когда б в моей лишь
было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом //
Быть чувства мелкого рабом?
Порой дождливою намедни // Я, завернув на скотный двор… // Тьфу! прозаические бредни, // Фламандской школы пестрый сор! // Таков ли
был я, расцветая? // Скажи, фонтан Бахчисарая! // Такие ль мысли мне на ум // Навел твой бесконечный шум, //
Когда безмолвно пред тобою // Зарему я воображал // Средь пышных, опустелых зал… // Спустя три года, вслед за мною, // Скитаясь в той же стороне, // Онегин вспомнил обо мне.
И скоро звонкий голос Оли // В семействе Лариных умолк. // Улан, своей невольник доли, //
Был должен ехать с нею в полк. // Слезами горько обливаясь, // Старушка, с дочерью прощаясь, // Казалось, чуть жива
была, // Но Таня плакать не могла; // Лишь смертной бледностью покрылось // Ее печальное лицо. //
Когда все вышли на крыльцо, // И всё, прощаясь, суетилось // Вокруг кареты молодых, // Татьяна проводила их.
Но вот уж близко. Перед ними // Уж белокаменной Москвы, // Как жар, крестами золотыми // Горят старинные главы. // Ах, братцы! как я
был доволен, //
Когда церквей и колоколен, // Садов, чертогов полукруг // Открылся предо мною вдруг! // Как часто в горестной разлуке, // В моей блуждающей судьбе, // Москва, я думал о тебе! // Москва… как много в этом звуке // Для сердца русского слилось! // Как много в нем отозвалось!
Быть можно дельным человеком // И думать о красе ногтей: // К чему бесплодно спорить с веком? // Обычай деспот меж людей. // Второй Чадаев, мой Евгений, // Боясь ревнивых осуждений, // В своей одежде
был педант // И то, что мы назвали франт. // Он три часа по крайней мере // Пред зеркалами проводил // И из уборной выходил // Подобный ветреной Венере, //
Когда, надев мужской наряд, // Богиня едет в маскарад.