Неточные совпадения
А тут Катерина Ивановна, руки ломая, по комнате ходит, да красные пятна у ней на щеках выступают, — что в болезни этой и всегда бывает: «Живешь, дескать, ты, дармоедка, у нас,
ешь и
пьешь, и теплом пользуешься», а что тут
пьешь и
ешь,
когда и ребятишки-то по три дня корки не видят!
Когда щи
были принесены и он принялся за них, Настасья уселась подле него на софе и стала болтать. Она
была из деревенских баб и очень болтливая баба.
Настасья так и покатилась со смеху. Она
была из смешливых, и
когда рассмешат, смеялась неслышно, колыхаясь и трясясь всем телом, до тех пор, что самой тошно уж становилось.
Почти все время, как читал Раскольников, с самого начала письма, лицо его
было мокро от слез; но
когда он кончил, оно
было бледно, искривлено судорогой, и тяжелая, желчная, злая улыбка змеилась по его губам.
«Понимаете ли, понимаете ли вы, милостивый государь, что значит,
когда уже некуда больше идти? — вдруг припомнился ему вчерашний вопрос Мармеладова, — ибо надо, чтобы всякому человеку хоть куда-нибудь можно
было пойти…»
«Гм… к Разумихину, — проговорил он вдруг совершенно спокойно, как бы в смысле окончательного решения, — к Разумихину я пойду, это конечно… но — не теперь… Я к нему… на другой день после того пойду,
когда уже то
будет кончено и
когда все по-новому пойдет…»
Было около девяти часов,
когда он проходил по Сенной.
Когда Раскольников вдруг увидел ее, какое-то странное ощущение, похожее на глубочайшее изумление, охватило его, хотя во встрече этой не
было ничего изумительного.
Руки его тряслись, пришивая, но он одолел, и так, что снаружи ничего не
было видно,
когда он опять надел пальто.
Прибавим только, что фактические, чисто материальные затруднения дела вообще играли в уме его самую второстепенную роль. «Стоит только сохранить над ними всю волю и весь рассудок, и они, в свое время, все
будут побеждены,
когда придется познакомиться до малейшей тонкости со всеми подробностями дела…» Но дело не начиналось.
Но каково же
было его изумление,
когда он вдруг увидал, что Настасья не только на этот раз дома, у себя в кухне, но еще занимается делом: вынимает из корзины белье и развешивает на веревках!
Прежде,
когда случалось ему представлять все это в воображении, он иногда думал, что очень
будет бояться.
И, наконец,
когда уже гость стал подниматься в четвертый этаж, тут только он весь вдруг встрепенулся и успел-таки быстро и ловко проскользнуть назад из сеней в квартиру и притворить за собой дверь. Затем схватил запор и тихо, неслышно, насадил его на петлю. Инстинкт помогал. Кончив все, он притаился не дыша, прямо сейчас у двери. Незваный гость
был уже тоже у дверей. Они стояли теперь друг против друга, как давеча он со старухой,
когда дверь разделяла их, а он прислушивался.
Раскольников стоял и сжимал топор. Он
был точно в бреду. Он готовился даже драться с ними,
когда они войдут.
Когда они стучались и сговаривались, ему несколько раз вдруг приходила мысль кончить все разом и крикнуть им из-за дверей. Порой хотелось ему начать ругаться с ними, дразнить их, покамест не отперли. «Поскорей бы уж!» — мелькнуло в его голове.
Наконец, вот и переулок; он поворотил в него полумертвый; тут он
был уже наполовину спасен и понимал это: меньше подозрений, к тому же тут сильно народ сновал, и он стирался в нем, как песчинка. Но все эти мучения до того его обессилили, что он едва двигался. Пот шел из него каплями, шея
была вся смочена «Ишь нарезался!» — крикнул кто-то ему,
когда он вышел на канаву.
— Ишь лохмотьев каких набрал и спит с ними, ровно с кладом… — И Настасья закатилась своим болезненно-нервическим смехом. Мигом сунул он все под шинель и пристально впился в нее глазами. Хоть и очень мало мог он в ту минуту вполне толково сообразить, но чувствовал, что с человеком не так обращаться
будут,
когда придут его брать. «Но… полиция?»
И вот теперь,
когда я и уроки потерял и мне
есть нечего, она и подает ко взысканию…
— Но позвольте, как же у них такое противоречие вышло: сами уверяют, что стучались и что дверь
была заперта, а через три минуты,
когда с дворником пришли, выходит, что дверь отперта?
— А давно вы больны? — крикнул Илья Петрович с своего места и тоже перебирая бумаги. Он, конечно, тоже рассматривал больного,
когда тот
был в обмороке, но тотчас же отошел,
когда тот очнулся.
Это
было уже давно решено: «Бросить все в канаву, и концы в воду, и дело с концом». Так порешил он еще ночью, в бреду, в те мгновения,
когда, он помнил это, несколько раз порывался встать и идти: «Поскорей, поскорей, и все выбросить». Но выбросить оказалось очень трудно.
Да, это так; это все так. Он, впрочем, это и прежде знал, и совсем это не новый вопрос для него; и
когда ночью решено
было в воду кинуть, то решено
было безо всякого колебания и возражения, а так, как будто так тому и следует
быть, как будто иначе и
быть невозможно… Да, он это все знал и все помнил; да чуть ли это уже вчера не
было так решено, в ту самую минуту,
когда он над сундуком сидел и футляры из него таскал… А ведь так!..
— Неужели уж так плохо? Да ты, брат, нашего брата перещеголял, — прибавил он, глядя на лохмотья Раскольникова. — Да садись же, устал небось! — и
когда тот повалился на клеенчатый турецкий диван, который
был еще хуже его собственного, Разумихин разглядел вдруг, что гость его болен.
Когда он ходил в университет, то обыкновенно, — чаще всего, возвращаясь домой, — случалось ему, может
быть, раз сто, останавливаться именно на этом же самом месте, пристально вглядываться в эту действительно великолепную панораму и каждый раз почти удивляться одному неясному и неразрешимому своему впечатлению.
— Никто не приходил. А это кровь в тебе кричит. Это
когда ей выходу нет и уж печенками запекаться начнет, тут и начнет мерещиться… Есть-то станешь, что ли?
Или, например, этот предполагавшийся брак,
когда еще дочка, Наталья Егоровна, жива
была…
— То-то и
есть, что никто не видал, — отвечал Разумихин с досадой, — то-то и скверно; даже Кох с Пестряковым их не заметили,
когда наверх проходили, хотя их свидетельство и не очень много бы теперь значило. «Видели, говорят, что квартира отпертая, что в ней, должно
быть, работали, но, проходя, внимания не обратили и не помним точно,
были ли там в ту минуту работники, или нет».
Убийца
был наверху,
когда Кох и Пестряков стучались, и сидел на запоре.
А коробку он выронил из кармана,
когда за дверью стоял, и не заметил, что выронил, потому не до того ему
было.
— Я люблю, — продолжал Раскольников, но с таким видом, как будто вовсе не об уличном пении говорил, — я люблю, как
поют под шарманку в холодный, темный и сырой осенний вечер, непременно в сырой,
когда у всех прохожих бледно-зеленые и больные лица; или, еще лучше,
когда снег мокрый падает, совсем прямо, без ветру, знаете? а сквозь него фонари с газом блистают…
В последнее время его даже тянуло шляться по всем этим местам,
когда тошно становилось, «чтоб еще тошней
было».
Неподвижное и серьезное лицо Раскольникова преобразилось в одно мгновение, и вдруг он залился опять тем же нервным хохотом, как давеча, как будто сам совершенно не в силах
был сдержать себя. И в один миг припомнилось ему до чрезвычайной ясности ощущения одно недавнее мгновение,
когда он стоял за дверью, с топором, запор прыгал, они за дверью ругались и ломились, а ему вдруг захотелось закричать им, ругаться с ними, высунуть им язык, дразнить их, смеяться, хохотать, хохотать, хохотать!
— Попался наконец! Поймали воробушка. Стало
быть, верили же прежде,
когда теперь «больше, чем когда-нибудь, не верите»?
— Стой! — заревел он внезапно,
когда Раскольников тронулся
было с места, — слушай меня.
«Ну так что ж! И пожалуй!» — проговорил он решительно, двинулся с моста и направился в ту сторону, где
была контора. Сердце его
было пусто и глухо. Мыслить он не хотел. Даже тоска прошла, ни следа давешней энергии,
когда он из дому вышел, с тем «чтобы все кончить!». Полная апатия заступила ее место.
Это ночное мытье производилось самою Катериной Ивановной, собственноручно, по крайней мере два раза в неделю, а иногда и чаще, ибо дошли до того, что переменного белья уже совсем почти не
было, и
было у каждого члена семейства по одному только экземпляру, а Катерина Ивановна не могла выносить нечистоты и лучше соглашалась мучить себя по ночам и не по силам,
когда все спят, чтоб успеть к утру просушить мокрое белье на протянутой веревке и подать чистое, чем видеть грязь в доме.
С этого вечера,
когда я узнал, как он всем вам
был предан и как особенно вас, Катерина Ивановна, уважал и любил, несмотря на свою несчастную слабость, с этого вечера мы и стали друзьями…
Раскольников сказал ей свое имя, дал адрес и обещался завтра же непременно зайти. Девочка ушла в совершенном от него восторге.
Был час одиннадцатый,
когда он вышел на улицу. Через пять минут он стоял на мосту, ровно на том самом месте, с которого давеча бросилась женщина.
То
есть они никто не смели ее вслух высказывать, потому дичь нелепейшая, и особенно
когда этого красильщика взяли, все это лопнуло и погасло навеки.
Разумихин, разумеется,
был смешон с своею внезапною, спьяну загоревшеюся страстью к Авдотье Романовне; но, посмотрев на Авдотью Романовну, особенно теперь,
когда она ходила, скрестив руки, по комнате, грустная и задумчивая, может
быть, многие извинили бы его, не говоря уже об эксцентрическом его состоянии.
Вымылся он в это утро рачительно, — у Настасьи нашлось мыло, — вымыл волосы, шею и особенно руки.
Когда же дошло до вопроса: брить ли свою щетину иль нет (у Прасковьи Павловны имелись отличные бритвы, сохранившиеся еще после покойного господина Зарницына), то вопрос с ожесточением даже
был решен отрицательно: «Пусть так и остается! Ну как подумают, что я выбрился для… да непременно же подумают! Да ни за что же на свете!
Ну, а мы вчера еще жару поддали, ты то
есть, этими рассказами-то… о маляре-то; хорош разговор,
когда он, может, сам на этом с ума сошел!
Разумихин энергически ругнул
было нумер, но, вспомнив про Лужина, замолчал, сконфузился и ужасно обрадовался,
когда вопросы Пульхерии Александровны посыпались, наконец, сряду без перерыву.
Его характеру я никогда не могла довериться, даже
когда ему
было только пятнадцать лет.
Да недалеко ходить: известно ли вам, как он, полтора года назад, меня изумил, потряс и чуть совсем не уморил,
когда вздумал
было жениться на этой, как ее, — на дочери этой Зарницыной, хозяйки его?
— Он
был не в себе вчера, — задумчиво проговорил Разумихин. — Если бы вы знали, что он там натворил вчера в трактире, хоть и умно… гм! О каком-то покойнике и о какой-то девице он действительно мне что-то говорил вчера,
когда мы шли домой, но я не понял ни слова… А впрочем, и я сам вчера…
Теперь,
когда уже с вами можно разговаривать, мне хотелось бы вам внушить, что необходимо устранить первоначальные, так сказать, коренные причины, влиявшие на зарождение вашего болезненного состояния, тогда и вылечитесь, не то
будет даже и хуже.
Зосимов, начавший свои умные советы отчасти и для эффекта перед дамами,
был, конечно, несколько озадачен,
когда, кончив речь и взглянув на своего слушателя, заметил в лице его решительную насмешку. Впрочем, это продолжалось мгновение. Пульхерия Александровна тотчас же принялась благодарить Зосимова, в особенности за вчерашнее ночное посещение их в гостинице.
Она больная такая девочка
была, — продолжал он, как бы опять вдруг задумываясь и потупившись, — совсем хворая; нищим любила подавать и о монастыре все мечтала, и раз залилась слезами,
когда мне об этом стала говорить; да, да… помню… очень помню.
Еще немного, и это общество, эти родные, после трехлетней разлуки, этот родственный тон разговора при полной невозможности хоть об чем-нибудь говорить, — стали бы, наконец, ему решительно невыносимы.
Было, однако ж, одно неотлагательное дело, которое так или этак, а надо
было непременно решить сегодня, — так решил он еще давеча,
когда проснулся. Теперь он обрадовался делу, как выходу.
Эта угроза уйти — все равно что угроза вас обеих бросить, если
будете непослушны, и бросить теперь,
когда уже в Петербург вызвал.