Неточные совпадения
Мрачен, грозен, властен стал с другими, скуп, суров, неподступен для всех подначальных. С утра до ночи черною, хмарою тучей ходил, но
как только взглянет на отца веселыми синенькими глазками Дуня — он тотчас просияет, и тут проси у него что
хочешь.
Как можно было поверить, что молодая бедная девушка не
захотела стать полноправной хозяйкой в доме такого богача?..
— А ты что с ней делаешь,
как она заупрямится, учиться не
захочет аль зашалит? — спросила мастерица.
— Что, Онисим Самойлыч?..
Как будут ваши делишки?
Какие цены на рыбу
хотите установить?
— Что ж из того?.. — ответил Орошин. — Все-таки рыбно решенье о ту пору будет покончено. Тогда,
хочешь не
хочешь, продавай по той цене,
каку ты нашему брату установишь… Так-то, сударь, Марко Данилыч!.. Мы теперича все тобой только и дышим…
Какие цены ни установишь, поневоле тех будем держаться… Вся Гребновская у тебя теперь под рукой…
Немного пришлось отдыха на его долю. Еще к ранним обедням не начинали благовеста,
как, наспех одевшись, чуть не бегом побежал он к Доронину. Зиновий Алексеич один еще был на ногах. Когда вошел к нему Марко Данилыч, он только что
хотел усесться за столик, где уж кипел самовар.
В русских семьях хитрая молодая жена зачастую подбирает к рукам мужа старика, вертит им
как себе
хочет, и живет он у нее во смиренье и послушанье до самого смертного часа.
— Шабаш! — крикнул Самоквасов. Не
хотел он, чтоб песенники продолжали старинную песню про то,
как на лежавшее в степи тело белое прилетали три пташечки: родна матушка, сестра да молода вдова. Пущай, мол, подумает Авдотья Марковна, что про иное диво чудное в песне пелося — пущай догадается да про себя хоть маленько подумает.
— Чего хитрить-то мне? Для чего? — сказал Зиновий Алексеич. — Да и ты чудно́й, право, повел речь про дела, а свел на родство. Решительно тебе сказываю, раньше двух недель прямого ответа тебе не дам.
Хочешь жди,
хочешь не жди,
как знаешь, а на меня, наперед тебе говорю, не погневайся.
Пала кручина нá сердце Лизаветы Зиновьевны, не добро подумала она о Марке Данилыче. Насмехаться ли
хочет, аль беду
какую готовит Никитушке? Невзлюбила его, первого человека в жизни своей она невзлюбила.
— Куда уж лучше, Марко Данилыч! О лучшем-то нечего и помышлять, — сказала Таифа. — Хоть бы в вере-то Господь сохранил, а то вон ведь
какие напасти у нас пошли: в единоверческую многие
хотят…
Ежель ему жених по мысли приходился и дочку он за него замуж
хотел выдать, ну и венчал бы
как следует, честью.
Вот низко наклонился он над пылающим лицом,
хочет сорвать поцелуй, но,
как будто бы резвая птичка, она встрепенулась и резвоного бежит…
— Еще будучи в Питере, — говорила Таифа, — отписала я матушке, что
хотя, конечно, и жаль будет с Комаровом расстаться, однако ж вконец сокрушаться не след. Доподлинно узнала я, что выгонка будет такая же, какова была на Иргизе. Часовни, моленные, кельи порушат, но хозяйства не тронут. Все останется при нас. Как-нибудь проживем. В нашем городке матушка места купила. После Ильина дня
хотела туда и кельи перевозить, да вот эти неприятности, да матушкины болезни задержали…
Написать-то Доронин написал, а дела кончить не
хочет, — дождусь, говорит,
какое от Меркулова будет решенье.
Когда же у отца зашел разговор с Дмитрием Петровичем про цены на тюлений жир и вспомнила она,
как Марко Данилыч
хотел обмануть и Меркулова, и Зиновья Алексеича и
какие обидные слова говорил он тогда про Веденеева, глаза у ней загорелись полымем, лицо багрецом подернулось, двинулась она, будто
хотела встать и вмешаться в разговор, но, взглянув на Дуню, опустила глаза, осталась на месте и только кидала полные счастья взоры то на отца, то на мать, то на сестру.
— Капиталов на то не хватает, ваше степенство, — подхватил разбитной половой, лукаво поводя глазами то на Морковникова, то на Меркулова. — Удостойте
хотя маленьким
каким капитальцем — Червонцевым бы стал прозываться, оно б и сходней было с настоящим-то нашим прозваньем.
— Да с чего ты?.. Кто тебе сказал?.. — в изумленье спрашивал Никита Федорыч, а сам думает: «
Как же это так? Никому ведь не
хотели говорить, и вдруг Митенька все знает».
— Видишь! — вскликнул он, входя к Меркулову и поднимая кверху бутылку. — Стоит только
захотеть, все можно доспеть!.. Холодненького не достал — так вот хоть этой немецкой кислятиной поздравлю друга любезного… Ай, батюшки!..
Как же это?.. Посудины-то нет… Из чего пить-то станем?.. А!.. Нашел!
—
Как?.. После того, что он
хотел нас обмануть?.. После того,
как вздумал меня обобрать кругом?..
Сейчас же,
как только встретился с ним,
хотел высказаться, но отдумал, решил до другого дня оставить.
— Вот что я
хотел сказать тебе… — снова начал Дмитрий Петрович. — Так
как, значит, мы с тобой приятели… Не знаю,
как у тебя, а у меня вот перед Богом, опричь тебя, другого близкого человека нет в целом свете… И люблю я тебя, Никита, ото всей души.
— А Фленушка что? — немножко помолчав и зорко глядя на Ираиду, спросил Петр Степаныч. — Матушка Таисея такие мне страсти про нее рассказала, что не знаю,
как и верить. Постричься, слышь,
хотела, потом руки на себя наложить вздумала…
— А руки-то
как же
хотела на себя поднять? — спросил Петр Степаныч.
— Что ж? — покачав печально головою, сказала Манефа. — Не раз я тебе говорила втайне — воли с тебя не снимаю… Втайне!.. Нет, не то я
хотела сказать — из любви к тебе,
какой и понять ты не можешь, буду, пожалуй, и на разлуку согласна… Иди… Но тогда уж нам с тобой в здешнем мире не видеться…
О Фленушке задумался. «Отчего это она слова со мной не
хотела сказать?.. Зачем заперлась, ставни даже закрыла? За
какую провинность мою так осерчала?.. Кажется, я на все был готов — третье лето согласья добиваюсь, а она все со своей сухою любовью… Надоел, видно, ей, прискучил… Или обнесли меня чем-нибудь?.. По обителям это
как раз… На что на другое, а на сплетни да напраслину матери с белицами куда
как досужи!..»
— Обидно ведь, батька… До кого не доведись, всяк оскорбится, — продолжала брюзжать Татьяна Андревна. — Словно родного привечали, а он, видишь ли,
как заплатил. На речи только, видно, мягок да тих, а на сердце злобен да лих… Лукавый человек!.. Никто ж ведь его силком к себе не тянул, никто ничем не заманивал; ну, не любо, не знайся, не
хочешь, не водись, а этак,
как он поступил, на что это похоже?
Как полотно побледнела Дуня, и глаза ее разгорелись…
Хотела что-то сказать, но не могла… Задрожала вся и без памяти упала на руки Марьи Ивановны.
Хочешь, посажу тебя за азбуку?» Герасим согласился, давно припадала ему охота учиться, но не знал,
как приняться.
—
Как знаешь, так и поступай, коль о душеньке своей думать не
хочешь».
— Полноте, полноте, — говорил смущенный Герасим, подымая с полу невесту и брата. —
Как вам не стыдно? Перестаньте ж Господа ради!.. Нешто разобидеть меня
хотите!.. И вы, мелюзга, туда же… Идите ко мне, Божьи птенчики, идите к дяде, ангельски душеньки… Держите крепче подолы, гостинцами вас оделю.
Сказал об этом брату с невесткой, те не знают,
как и благодарить Герасима за новую милость… А потом, мало погодя, задрожал подбородок у Пелагеи Филиппьевны, затряслись у ней губы и градом полились слезы из глаз. Вскочив с места, она
хотела поспешно уйти из избы, но деверь остановил ее на пороге.
—
Как же я могу уступить, Марко Данилыч? Свои, что ли, деньги приплачивать мне! — ответил Чубалов. — Эти книги не то что другие. Казенные… Где
хотите купите, цена им везде одна.
— С ума ты спятил? — вскрикнул Смолокуров и так вскрикнул, что все, сколько ни было в лавке народу, обернулись на такого сердитого покупателя. — По двугривенному
хочешь за дрянь брать, — нимало тем не смущаясь, продолжал Марко Данилыч. — Окстись, братец!.. Эк что вздумал!.. Ты бы уж лучше сто рублев запросил, еще бы смешней вышло… Шутник ты, я вижу, братец ты мой… Да еще шутник-от
какой… На редкость!
Тут Леска Баран наспех выскакивал, ниже пояса склонял белокурую курчавую голову, со всех ног на Васеньку бросился,
хочет его с копыт долой, да Васютка Черныш тут увертлив был — вбок отскочил, Леску,
как сноп, повалил, сел верхом на него…
Три деньги тебе в день — куда
хочешь, туда и день, сыт крупой, пьян водой, помирай
как умеешь, только не на лавке под святыми, а в чистом поле, под ясным небом.
— Грустит все, о чем-то тоскует, слова от нее не добьешься, — молвил Марко Данилыч. — Сама из дому ни шагу и совсем запустила себя. Мало ли
каких у нее напасено нарядов — и поглядеть на них не
хочет… И рукоделья покинула, а прежде
какая была рукодельница!.. Только одни книжки читает, только над ними сидит.
— Истинную правду вам сказываю, вот
как перед самим Христом, — вскликнул Терентий и перекрестился. — Опричь меня, других выходцев из хивинского полона довольно есть — кого
хотите спросите; все они знают Мокея Данилыча, потому что человек он на виду — у хана живет.
— Сама не знаю и домыслиться не могу, что за сокровенные тайны, — в недоумении разводя руками, отвечала Дарья Сергевна. — А сдается, что тут что-то недоброе. Сбивает она нашу голубушку с пути истинного. В свою, должно быть, великороссийскую церковь
хочет ее совратить. Вот чего боюсь, вот чего опасаюсь, Марко Данилыч…
Как подумаю, так сердце даже кровью обольется, так и закипит… Ох, Господи, Господи!.. До
каких бед мы дожили.
—
Какие тут беды? Где они? — сказал Марко Данилыч. — Помстилось вам, что Марья Ивановна в великороссийскую
хочет Дуню свести… Поп, что ли, она консисторский? Нужно ей очень! Толком не поняли, — сами же говорите, — да не знай
каких страхов и навыдумывали.
Что б он ни приказал, чего б ни
захотел, все исполняй,
как Божье повеленье.
— Этого мне никак сделать нельзя, сударыня Варвара Петровна.
Как же можно из дядина дома уйти? — пригорюнившись, с навернувшимися на глазах слезами, сказала Лукерьюшка. — Намедни по вашему приказанью попросилась было я у него в богадельню-то, так он и слышать не
хочет, ругается. Живи, говорит, у меня до поры до времени, и, ежель выпадет случай, устрою тебя. Сначала, говорит, потрудись, поработай на меня, а там, даст Бог, так сделаю, что будешь жить своим домком…
Как встал поутру, первым делом кричит: «Есть
хочу».
— Мы знаем свою цену, — надменно взглянув на Лебякина, прошипел Орошин. —
Хочешь дешево у них купить, припасай больше наличных. Мы возьмем свое, у нас все по старине будет — кредит,
как бывало, а цены,
какие меж собой постановим… Так али нет, Марко Данилыч?
— Пущай каждый подпишет, сколько кто может внести доронинским зятьям наличными деньгами. Когда подпишетесь, тогда и смекнем,
как надо делом орудовать. А по-моему бы, так: пущай завтра пораньше едет кто-нибудь к Меркулову да к Веденееву и каждый свою часть покупает. Складчины тогда не будет, всяк останется при своем, а товар весь целиком из наших рук все-таки не уйдет, и тогда
какие цены ни
захотим, такие и поставим… Ладно ль придумано?
—
Как не
хотеть, Марко Данилыч, — с веселой улыбкой ответил Евстрат Михайлыч.
— А
как же ты, Махметушка, Махрушева-то, астраханского купца Ивана Филиппыча, у царя за семьсот с чем-то целковых выкупил?.. — сказал Марко Данилыч, вспоминая слова Хлябина. — А Махрушев-от ведь был не один, с женой да с двумя ребятками. За что ж ты с меня за одинокого старика непомерную цену взять
хочешь? Побойся Бога, Махмет Бактемирыч, ведь и тебе тоже помирать придется, и тебе Богу ответ надо будет давать. За что ж ты меня
хочешь обидеть?
— О том
хочу сказать вам
как отцу,
как родителю, что после этого
как раз, пожалуй, сплетки да худые россказни пойдут по соседству.
Во что бы ни стало,
как можно крепче надо привязать ее к нашему союзу, для того прежде всего нужно уничтожить в ней сомненья, чтобы не думала она, что мы
хотели обмануть ее.
Хотя, конечно, здешние господа к вам расположены и живете вы у них на положении
как бы ихней родственницы, однако же родительский кров всякому должен быть дороже всего на свете и приятнее, тем паче для такой молодой девицы.