Неточные совпадения
— Что ты, сударыня?.. — с ужасом почти вскликнула Анисья Терентьевна. —
Как сметь старый завет преставлять!.. Спокон веку водится, что кашу да полтину мастерицам родители посылали… От сторонних книжных дач не положено брать. Опять же
надо ведь мальчонке-то по улице кашу в плате нести — все бы видели да знали, что за новую книгу садится. Вот, мать моя, принялась ты за наше мастерство, учишь Дунюшку, а старых-то порядков по ученью и не ведаешь!.. Ладно ли так? А?
— А в позапрошлом году, помните,
как на Троицу по «Общей минеи» стала было службу справлять да из Пятидесятницы простое воскресенье сделала?.. Грехи только с ней! — улыбаясь, сказала Дарья Сергевна. — К тому ж и то
надо взять, Марко Данилыч, не нашего ведь она согласу…
— Зачем певицу? Брать так уж пяток либо полдюжину.
Надо, чтоб и пение, и служба вся были
как следует, по чину, по уставу, — сказал Смолокуров. — Дунюшки ради хоть целый скит приволоку́, денег не пожалею… Хорошо бы старца
какого ни на есть, да где его сыщешь? Шатаются, шут их возьми, волочатся из деревни в деревню — шатуны, так шатуны и есть… Нечего делать, и со старочкой, Бог даст, попразднуем… Только вот беда, знакомства-то у меня большого нет на Керженце. Послать-то не знаю к кому.
— Не знаю, что сказать вам на это, Марко Данилыч, не знаю,
как вам посоветовать. Дело такое, что
надо об нем подумать, да и подумать.
— О вашем решенье
надо скорей отписать к матушке, — обратилась она к нему. — Вы
как располагаете дочку-то к нам привезти?
За год до того,
как Дуне домой под отеческий кров
надо было возвратиться, еще новый домик в Манефиной обители построился, а убран был и разукрашен, пожалуй, лучше Дунина домика — Марья Гавриловна жить в Комаров из Москвы переехала.
— Деньжонок бы
надо, ваше степенство, — сказал Карп Егоров. — Расчетец бы получить. Шутка ли?.. Четвертый день,
как мы твой караван на место поставили.
Затем домовитые хозяйки повели нескончаемую беседу про то, с чем лучше капусту рубить, с анисом аль с тмином, сколько
надо селитры класть, чтобы солонина казалась пригляднее,
каким способом лучше наливки настаивать, варенья варить, соленья готовить.
— Уж
как мне противен был этот тюлень, — продолжал свое Смолокуров. — Говорить даже про него не люблю, а вот поди ж ты тут — пустился на него… Орошин, дуй его горой, соблазнил… Смутил, пес… И вот теперь по его милости совсем я завязался. Не поверишь, Зиновий Алексеич,
как не рад я тюленьему промыслу, пропадай он совсем!.. Убытки одни… Рыба — дело иное: к Успеньеву дню расторгуемся,
надо думать, а с тюленем до самой последней поры придется руки сложивши сидеть. И то половины с рук не сойдет.
— То-то вот и есть… — молвил Смолокуров. — Вот оно что означает коммерция-то. Сундуки-то к киргизам идут и дальше за ихние степи, к тем народам, что китайцу подвластны.
Как пошла у них там завороха, сундуков-то им и не
надо. От войны, известно дело, одно разоренье, в сундуки-то чего тогда станешь класть?.. Вот, поди, и распутывай дела: в Китае дерутся, а у Старого Макарья «караул» кричат. Вот оно что такое коммерция означает!
Года полтора от свах отбоя не было, до тех самых пор,
как Зиновий Алексеич со всей семьей на целую зиму в Москву уехал. Выгодное дельце у него подошло, но, чтобы хорошенько его обладить,
надо было месяцев пять в Москве безвыездно прожить. И задумал Доронин всей семьей катить в Белокаменную, кстати ж, ни Татьяна Андревна, ни Лиза с Наташей никогда Москвы не видали и на Рогожском кладбище сроду не маливались.
— И впрямь, батька, где это ты запропастился?.. — стоя в дверях залы, сказала Татьяна Андревна. —
Как это тебе, Алексеич, не стыдно мучить нас?.. Чего-чего, дожидаючись тебя, мы не надумали!.. А кулебяка-то, поди-чать, перегорела, да и рыба-то в селянке, думать
надо, перепрела.
Как родного сына, холила и лелеяла «Микитушку» Татьяна Андревна, за всем у него приглядывала, обо всем печаловалась, каждый день от него допытывалась: где был вчера, что делал, кого видел, ходил ли в субботу в баню, в воскресенье за часы на Рогожское аль к кому из знакомых в моленну, не оскоромился ль грехом в середу аль в пятницу, не воруют ли у него на квартире сахар, не подменивают ли в портомойне белье, не
надо ль чего заштопать, нет ли прорешки на шубе аль на другой одеже
какой.
—
Какое же тут богохульство? — с живостью возразил Зиновий Алексеич. — Год на год, век на век не подходят. Всякому времени довлеет злоба его. Тогда
надо было кабалу, теперь другое дело. Тогда кабала была делом благословенным, теперь не то.
— Человек вы ученый, разрешите-ка наш спор с Зиновьем Алексеичем.
Как, по-вашему,
надо по векселям долги строже взыскивать аль не
надо?
Затем в палатках богатых ревнителей древлего благочестия и в лавках, где ведется торговля иконами, старыми книгами и лестовками, сходятся собравшиеся с разных концов России старообрядцы, передают друг другу свои новости, личные невзгоды, общие опасенья и под конец вступают в нескончаемые, ни к чему, однако, никогда не ведущие споры о догматах веры, вроде того: с
какой лестовкой
надо стоять на молитве — с кожаной али с холщовой.
— А
какое же ваше дело? — вытянув шею, с любопытством спросил Василий Фадеев. — Объясните мне вашу просимость, а я совет могу подать,
как вам подойти к Марку Данилычу. Ведь с ним говорить-то
надо умеючи.
«Эка умница
какая мать-то Таифа! — подумал Петр Степаныч. —
Надо будет купить ей ковровый платок».
— Его-то и
надо объехать, — сказал Смолокуров. — Видишь ли, дело
какое. Теперь у него под Царицыном три баржи тюленьего жиру. Знаешь сам, каковы цены на этот товар. А недели через две, не то и скорее, они в гору пойдут. Вот и вздумалось мне по теперешней низкой цене у Меркулова все три баржи купить. Понимаешь?
—
Как же мне быть? — молвил Корней, вынимая письмо. — Мне бы
надо было еще словечка два приписать хозяину.
— Пальто-то просушить бы
надо, да и брюки тоже… Пойдемте-ка, я вас раздену. Ишь
как изгрязнились.
— Да ты стой!.. Стой, говорят тебе!.. Все кости переломал, — изо всей мочи кричит Меркулов, не понимая, с чего это Веденеев вздумал на нем пробовать непомерную свою силу. — Разденешься ли ты?.. Посмотри,
как меня всего перепачкал… Ступай в ту комнату, переоденься… На вот тебе халат, да и мне по твоей милости
надо белье переменить.
— Хорошо бы теперь холодненького. Поздравить бы
надо тебя с нареченной…
Как думаешь?
— По вечорошнему уговору,
надо, значит, с меня по два рубля по шестнадцати копеек получать. Бери задаток!.. Остальные то́тчас,
как только у маклера покончим…
—
Как же после этого ты со мной не поедешь? — говорил он властным голосом. —
Надо же это венцом покрыть?
—
Как же это так? — говорила она. —
Как же это вдруг ни с того ни с сего пропал человек, ровно клад от аминя рассыпался?..
Надо бы кому поискать его.
—
Какая досада! — молвил Дмитрий Петрович и с нетерпеньем мотнул головой. — А
как бы нужно мне повидать его. Просто сказать — до зарезу
надо…
Перешел в секту «Петрова крещения», где уж не
надо было вновь перекрещиваться ни в речной воде, ни в небесной, но тою креститься,
какою Петр апостол крестился после отречения от Христа, той водою, что течет из живого источника, сердца человеческого.
Вошел, Богу
как следует помолился, всем поклонился, «здравствуйте» сказал, а потом и зачал доказывать, что ведерка на мир очень недостаточно и потому Герасиму Силычу беспременно
надо пожертвовать на другое.
Я сидел в первых… и долгое шло рассужденье, в
каком разуме
надо понимать словеса Христовы: «Милости хощу, а не жертвы…» Никто тех словес не мог смыслом обнять; судили, рядили и врозь и вкось.
— Да, семейка! — грустно покачав головой, молвил Герасим. — Трудновато мелюзгу вспоить, вскормить да на ноги поставить. Дивиться еще
надо братану и тебе, невестушка,
как могли вы такую бедноту с такой кучей детей перенесть.
—
Какая тут Афросинья? Евдокию, говорю, преподобную Евдокию мне
надо. Понимаешь!.. Знаешь, Великим постом Авдотья-плющиха бывает, Авдотья — подмочи подол. Эту самую.
— Эка память-то
какая у меня стала! — сказал он. — Из ума было вон… Вот что, Герасим Силыч, деньги мне, братец ты мой, необходимо
надо послезавтра на Низ посылать, на ловецких ватагах рабочих надобно рассчитать, а в сборе наличных маловато. Такая крайность, что не придумаю,
как извернуться. Привези, пожалуйста, завтра должок-от.
Прядильщиков вот
надо расчесть, за лес заплатить, с плотниками, что работные избы у меня достраивают, тоже
надо расплатиться, а где достать наличных,
как тут извернуться, и сам не знаю.
Хозяин уж смекнул, про
какую шапчонку и про
какой подожок его спрашивают. Пошлет он знакомого покупателя по шляпным да по щепяным рядам только тогда, когда в лавке есть люди ненадежные, а то без всяких разговоров поведет его прямо в палатку и там продаст ему сколько
надо венчиков, то есть шапчонок, и разрешительных молитв — подожков.
— В кажду избу по одной, а в светлицы, пожалуй, и не
надо, останну дюжину клади
каких сам знаешь…
А!.. вот еще — не знаешь ли,
какому угоднику от воровства
надо молиться?..
Что якимовским пустошам по закону
надо к ним отойти, стало для них делом видимым, ясным,
как в синем небе солнышко красное.
— Эти книги нельзя читать
как попало.
Надо знать,
какую после
какой читать, — сказала Марья Ивановна. — Иначе все в голове может перепутаться. Ну да я тебе растолкую, чего не понимаешь… Нарочно для того подольше у вас погощу.
— Конечно, еще не все устроено, — сказала Марья Ивановна. —
Какой еще покой! И печи не все сложены, и двери не все навешены,
надо оштукатурить, обоями оклеить, полы выкрасить, мебель перевезти из Талызина. Много еще, много хлопот. Ну, да Бог милостив. Полегоньку да потихоньку, с Божьей помощью, как-нибудь устроюсь по времени.
—
Какого тебе дьявола
надо? Черти еще на кулачки не дрались, а ты, подлец, уж и лезешь ко мне! — пуще прежнего кричал Смолокуров, отпирая дверь.
— Против этого неможно ничего сказать, Марья Ивановна. Ваши речи
как есть правильные, — отозвался Марко Данилыч. — Да ведь я по человечеству сужу, что, пока не помер я, Дунюшке
надо к доброму, к хорошему человеку пристроиться.
Надо сказать Марку Данилычу — да
как скажешь-то?..
А ежели Субханкулов скажет, что Мокея Данилыча
надо у самого хана выкупить, а он дешево своих рабов не продает, так вы молвите ему: а
как же, мол, ты, Махметушка, два года тому назад астраханского купеческого сына Махрушева Ивана Филипыча с женой да с двумя ребятишками у хана за сто, за двести тиллэ выкупил?
— Поговорю,
надо поговорить. В самом деле, так не годится…
Как можно Бога забывать!.. — ходя взад и вперед, говорил Марко Данилыч. — Сегодня же поговорю… напрасно прежде не сказали… Молода еще… И
надо поначалить,
надо.
— Умалился корабль, очень умалился, — скорбно промолвил Николай Александрыч. — Которых на земле не стало, которые по дальним местам разошлись. Редко когда больше двадцати божьих людей наберется… Нас четверо, из дворни пять человек, у Варварушки в богадельне семеро. Еще человека два-три со стороны. Не прежнее время, сестрица. Теперь, говорят, опять распыхались злобой на божьих людей язычники, опять иудеи и фарисеи воздвигают бурю на Христовы корабли.
Надо иметь мудрость змиину и
как можно быть осторожней.
— Разумеется, они не так совершаются,
как браки язычников, — ответила Варенька. — Нет ни предложений, ни сватовства, никаких обрядов. Нет даже выбора. Сам дух указывает, кому
надо соединиться, кому из двух составить одно. Тут тайна великая!.. Знаю я ее, испытала, но теперь больше того, что сказала, тебе открыть не могу.
— Будет она, Варварушка, на корабле, безотменно будет. Об этом, голубушка, не беспокойся. Скоро уготоваем девицу к Божьему делу… — сказала Матренушка. — Когда собранье-то думаете сделать? — спросила она. —
Надо бы поскорее. Oх
как бы надо-то — давненько уж я не радела.
— Да
как в тот раз, — сказал Пахом. — В радельной рубахе к попу на село не побежал бы. Долго ль до огласки? И то, слышь, поп-от грозил тогда. «До архиерея, — говорил, —
надо довести, что у господ по ночам какие-то сборища бывают… и на них монахов в рубахи тонкого полотна одевают».
— Конечно, дело такое, что колется, — сказал отец Израиль. — Страшливо… Однако ж и то
надо к предмету взять, что нельзя не уважить Марью Ивановну — она ведь наша истая благодетельница.
Как по-твоему, отец казначей, можно ль ей не уважить?