Неточные совпадения
Зараз двух невест братья приглядели — а были те девицы меж собой свойственницы, сироты круглые, той и другой по восьмнадцатому годочку только что ми́нуло. Дарья Сергевна шла
за Мокея, Олена Петровна
за Марку Данилыча. Сосватались в Филипповки; мясоед в том году был короткий, Сретенье в Прощено воскресенье приходилось, а старшему брату надо было в Астрахань
до во́дополи съездить. Решили венчаться на Красну горку, обе свадьбы справить зáраз в один
день.
Иной раз в кабаке, что супротив Михайлы Архангела, с утра
до ночи просидит, а домой приволочется, первым
делом жену
за косы таскать.
Таким образом, откладывая отъезд
день за день, неделя
за неделю, комаровские гостьи прожили у Смолокурова вплоть
до Иванова
дня.
— Так
за чем
дело стало? — молвил Марко Данилыч. — Отпишите матушке, отвела бы местечко поближе к себе, а я на том месте домик выстрою Дунюшке…
До осени поспеем и построить, и всем приукрасить его.
И остался племянник у дяди
до по́лночи, говорил с ним о
делах своих и намереньях, разговорился и с сестрицами, хоть ни той, ни другой ни «ты» сказать, ни «сестрицей» назвать не осмелился. И хотелось бы и бояться бы, кажется, нечего, да тех слов не может он вымолвить; язык-от ровно
за порогом оставил.
Расходятся мирно и тихо по избам, и там в первый раз после лета вздувают огни. Теперь барские дожинные столы перевелись, но у зажиточных крестьян на Успеньев
день наемным жнеям и жнецам ставят еще сытный обед с вином, с пивом и непременно с деженем, а после обеда где-нибудь
за околицей
до поздней ночи молодежь водит хороводы, либо, рассевшись по зеленому выгону, поет песни и взапуски щелкает свежие, только что созревшие орехи.
Вдруг ровно его осветило. «Митя не в ярманке ли? — подумал он. — Не сбирался он к Макарью,
дел у него в Петербурге по горло, да притом же
за границу собирался ехать и там вплоть
до глубокой осени пробыть… Однако ж кто его знает… Может быть, приехал!.. Эх, как бы он у Макарья был».
— Дмитрий-от Петрович? Да как вам доложить —
дня за три либо
за четыре
до первого Спаса туда прибыли. Теперь вот уж без малого месяц, — сказал Флор Гаврилов.
— Ярманка, сударь, место бойкое, недобрых людей в ней довольно, всякого званья народу у Макарья не перечтешь. Все едут сюда, кто торговать, а кто и воровать… А
за нашим хозяином нехорошая привычка водится: деньги да векселя завсегда при себе носит… Долго ль
до греха?.. Подсмотрит какой-нибудь жулик да в недобром месте и оберет дочиста, а не то и уходит еще, пожалуй… Зачастую у Макарья бывают такие
дела. Редкая ярманка без того проходит.
За обедом, как ни потчевал ее Марко Данилыч, пальцем не тронула рюмки с вином. Пивом, медом потчевал — не стала пить. Шампанского подали, и пригубить не согласилась. И
до мясного не коснулась, ела рыбное да зелень, хоть
день и скоромный был…
На другой
день Марко Данилыч снабдил Чубалова деньгами и взял с него вексель
до востребования, для лучшей верности, как говорил он. Проценты
за год вычел наперед.
А тут, спасенным
делом обедню да лежачую на листу вечерню отпевши, посельский старец Нифонт с дорогими гостями, что наехали из властного монастыря, — соборным старцем Дионисием Поскочиным, значит, барского рода, да с двумя рядовыми старцами, да с тиуном, да с приказчиком и с иными людьми, —
за трапезой великий праздник Пятидесятницы справляли да грешным
делом до того натянулись, что хоть выжми их.
Стал я расхваливать Мокея Данилыча: и моложе-то он, говорю, меня, и сильнее-то, а ежели
до выкупа
дело дойдет, так
за него, говорю, не в пример больше дадут, чем
за меня.
Сами летом они каждый
день с утра
до ночи в поле,
за всякой безделицей следят зорко, каждое яблоко у них на перечете, а все ровно ветром метется — нейдет впрок, да и по́лно.
За три
дня до собранья призвал к себе Николай Александрыч конторщика Пахома Петрова.
И стали ее ублажать. Варвара Петровна первая подошла к ней и поцеловала. Смутилась, оторопела бедная девушка. Еще немного
дней прошло с той поры, как, угнетенная непосильной работой в доме названого дяди, она с утра
до ночи терпела попреки да побои ото всех домашних, а тут сама барыня, такая важная, такая знатная, целует и милует ее. А
за Варварой Петровной и другие — Варенька, Марья Ивановна, Катенька ее целовали.
Равнодушно прочитала отцовское письмо Дуня. Тому лишь порадовалась, что можно ей дольше гостить в Луповицах. Что
за дело ей
до разъездов отца,
до Параши,
до Аксиньи Захаровны,
до всех, даже
до Груни. Иные теперь мысли, иные стремленья. Злорадно, однако ж, подумала она о по́стриге Фленушки…
С того часу как приехал Чапурин, в безначальном
до того доме Марка Данилыча все само собой в порядок пришло. По прядильням и на пристани пошел слух, что заправлять
делами приехал не то сродник, не то приятель хозяина, что денег у него куры не клюют, а своевольничать не даст никому и подумать. И все присмирело, каждый
за своим
делом, а
дело в руках так и горит. Еще никто в глаза не видал Патапа Максимыча, а властная его рука уже чуялась.
Иные люди разного званья, кто пешком, кто на подводе, добрались
до Луповиц к назначенному
дню. Были тут и крестьяне, и крестьянки, больше все вдовы да перезрелые девки. Софронушки не было; игумен Израиль на Луповицких прогневался, дынь мало ему прислали, к тому же отец игумен на ту пору закурил через меру. Сколько ни упрашивали его, уперся на своем, не пустил юрода из-за древних стен Княж-Хабаровой обители.
Дня за два
до Успенья Луповицкие всею семьей сидели
за утренним чаем. Дуни не было. Тихие речи велися о ней.
Я виновата кругом, что не сказала об этом тебе
до собора, надо было прежде сказать — хоть
за день, хоть
за два…
— Лет восемнадцати либо девятнадцати, — отвечал Николай Александрыч. — А какая восторженная!.. Не была еще приведена, а уж пророчествовала. Чуть не каждый
день на нее накатывало. Одно беда, — продолжал Николай Александрыч, — недели
за три
до теперешнего она вдруг охладела к вере.
Получил, что ему следовало, а получивши,
за Волгу к нам приезжал,
до тятеньки Патапа Максимыча в те поры у него было какое-то
дело.
Однако в
день похорон переломила себя, выстояла в доме длинное погребение и потом версты две прошла пешком
до кладбища
за гробом.
Уговорились так: к двадцатому
дню после кончины Марка Данилыча приедет к Дуне Патап Максимыч и Аграфена Петровна с детками, и все они пробудут
до сорочин. После того Дуня с Дарьей Сергевной двинутся
за Волгу со всеми пожитками.
За день либо два
до отъезда Патапа Максимыча Дуня спросила у него...
— Так вот, надо мне послать тебя в Красну Рамень, на мельницы, — молвил Патап Максимыч. — Возьми ты его с собой, только, чур, глядеть
за ним в оба, да чтобы не балбесничал, а занимался
делом, какое ему поручишь. Да чтобы мамошек там не заводил — не в меру
до них он охоч. Хоть и плохонький, взглянуть, кажется бы, не на что, а такой ходок по части женского пола, что другого такого не вдруг сыскать.
Дня за четыре
до свадьбы Дуня с Груней и с женихом поехали поклониться гробам родителей.
Неточные совпадения
Татьяна с ключницей простилась //
За воротами. Через
день // Уж утром рано вновь явилась // Она в оставленную сень, // И в молчаливом кабинете, // Забыв на время всё на свете, // Осталась наконец одна, // И долго плакала она. // Потом
за книги принялася. // Сперва ей было не
до них, // Но показался выбор их // Ей странен. Чтенью предалася // Татьяна жадною душой; // И ей открылся мир иной.
И сколько раз уже наведенные нисходившим с небес смыслом, они и тут умели отшатнуться и сбиться в сторону, умели среди бела
дня попасть вновь в непроходимые захолустья, умели напустить вновь слепой туман друг другу в очи и, влачась вслед
за болотными огнями, умели-таки добраться
до пропасти, чтобы потом с ужасом спросить друг друга: где выход, где дорога?
На другой
день до того объелись гости, что Платонов уже не мог ехать верхом; жеребец был отправлен с конюхом Петуха. Они сели в коляску. Мордатый пес лениво пошел
за коляской: он тоже объелся.
Когда услышал Чичиков, от слова
до слова, все
дело и увидел, что из-за одного слова ты произошла такая история, он оторопел. Несколько минут смотрел пристально в глаза Тентетникова и заключил: «Да он просто круглый дурак!»
Я поставлю полные баллы во всех науках тому, кто ни аза не знает, да ведет себя похвально; а в ком я вижу дурной дух да насмешливость, я тому нуль, хотя он Солона заткни
за пояс!» Так говорил учитель, не любивший насмерть Крылова
за то, что он сказал: «По мне, уж лучше пей, да
дело разумей», — и всегда рассказывавший с наслаждением в лице и в глазах, как в том училище, где он преподавал прежде, такая была тишина, что слышно было, как муха летит; что ни один из учеников в течение круглого года не кашлянул и не высморкался в классе и что
до самого звонка нельзя было узнать, был ли кто там или нет.