Неточные совпадения
Привычка осталась; и теперь на Горах, где
живут коренные русские
люди, не помесь с чужеродцами, а чистой славянской породы, лесов больше нет, остались кой-где рощицы, кустарник да ёрники…
Как
жить, чем бедным
людям питаться?
Потому, знаете,
живем на виду, от недобрых
людей клеветы могут пойти по́ миру — говядину, дескать, едят у Манефиных, скоромничают.
— Расчет давай!.. Сейчас расчет!.. Нечего отлынивать-то!..
Жила ты этакой!.. Бедных
людей обирать!.. Не бойсь, не дадут тебе потачки… И на тебя суд найдем!.. Расчет подавай!..
Взглянул приказчик на реку — видит, ото всех баржей плывут к берегу лодки, на каждой
человек по семи, по восьми сидит. Слепых в смолокуровском караване было наполовину. На всем Низовье по городам, в Камышах и на рыбных ватагах исстари много народу без глаз
проживает. Про Астрахань, что бурлаками Разгуляй-городок прозвана, в путевой бурлацкой песне поется...
То-то и есть: молодые-то
люди что новы горшки — то и дело бьются, а наш-от старый горшок хоть берестой повит, да три века
живет.
Живя на мельнице, мало видели они
людей, но и тогда, несмотря на младенческий еще почти возраст, не были ни дики, ни угрюмы, ни застенчивы перед чужими
людьми, а в городе, при большом знакомстве, обходились со всеми приветно и ласково, не жеманились, как их сверстницы, и с притворными ужимками не опускали, как те, глаз при разговоре с мужчинами, не стеснялись никем, всегда и везде бывали веселы, держали себя свободно, развязно, но скромно и вполне безупречно.
Плывут, бывало, нищие по Волге, плывут, громогласно распевая про Алексея Божия
человека, про Страшный суд и про то, как «
жили да были два братца родные, два братца, два Лазаря; одна матушка их породила, да не одно счастье Господь им послал».
Как нам будет
жить на чужой стороне с чужими
людьми незнакомыми?
— Хорошего немного, сударыня, — сказал Марко Данилыч, допивая третий стакан чаю. — Если бы
жил он по-хорошему-то, много бы лучше для него было. Без
людей и ему века не изжить, а что толку, как
люди тебе на грош не верят и всячески норовят от тебя подальше.
— Как же прозванью не быть? — тряхнув кудрями, молвил половой. — Мы ведь ярославцы — не чувашска лопатка какая-нибудь. У нас всяк
человек с прозвищем век свой
живет.
Старицы к ней набрались и белицы; всего
человек с пятнадцать теперь тут у нее
живет.
— Нет, мой друг, не там, а здесь, на этом свете, где мы теперь
живем с вами, — сказала Марья Ивановна. — Надо умереть и воскреснуть раньше гроба и зарывания в землю, раньше того, что
люди обыкновенно называют смертью… Но это вам трудно пока объяснить — не поймете…
Таков уж сроду был: на одном месте не сиделось, переходить бы все с места на место,
жить бы в незнакомых дотоль городах и селеньях, встречаться с новыми
людьми, заводить новые знакомства и, как только где прискучит, на новые места к новым
людям идти.
И отчего это, Герасим Силыч, чем дольше
человек живет, тем время ему короче кажется?
—
Жила ты
жила, греховодник этакой!.. — вскликнул Марко Данилыч. — Бога не боишься,
людей не стыдишься… Неправедну-то лихву с чего берешь?.. Подумал ли о том?.. Ведь со святыни!.. С Божьего милосердия!.. Постыдись, братец!..
— Ничего. И в сугробах
люди живут, — улыбаясь, молвила Марья Ивановна. — Я же ведь летом стану сюда приезжать.
— Истинную правду вам сказываю, вот как перед самим Христом, — вскликнул Терентий и перекрестился. — Опричь меня, других выходцев из хивинского полона довольно есть — кого хотите спросите; все они знают Мокея Данилыча, потому что
человек он на виду — у хана
живет.
—
Люди Божьи, друг милый,
живут не по-вашему, не по-язычески.
Они
живут в Боге, в них вселена благодать, мирским
людям не доступная.
А между
людьми, умертвившими в себе грех и ветхого Адама, заключается такое духовное супружество, в котором праотцы
жили в раю.
— Чего ж тебе еще, глупенькая? — подхватила Матренушка. — Целуй ручку, благодари барыню-то, да и пойдем, я тебе местечко укажу. А к дяде и не думай ходить — вот что.
Живи с Божьими
людьми; в миру нечего тебе делать. Здесь будет тебе хорошо, никто над тобой ни ломаться, ни надругаться не станет, битья ни от кого не примешь, брани да попреков не услышишь, будешь слезы лить да не от лиха, а ради души спасенья.
Царство ты, царство, духовное царство,
Во тебе, во царстве, благодать великая,
Праведные
люди в тебе пребывают,
Живут они себе, ни в чем не унывают…
Знали его и образованные
люди Божьи, и монахи с монахинями, и сестры женских общин, приведенные к познанию тайны сокровенной, слыхали о нем по всем городам, по всем селам и деревням, где только
живут хлысты.
Еще в Луповицах, где
жил он в детстве до поступления в морской корпус, Денисов знал кое-что про
людей Божьих, но был еще так мал, что не решались ему показать раденья.
— А крестьяне у нее и дворовые, что при доме
живут, — самые чудны́е
люди.
У Мокея Сергеича
жила в доме,
человек он большой, зажиточный, дом полная чаща, на миру воротило — что на сходе ни молвит, тому так и быть.
— Не слышно этого, — отвечала та. — Фатьянскими зовут, а то еще алымовскими. А что потаенные они, так в самом деле потаенные. Ни к себе никого, ни сами ни к кому. Чудныé, право, чудныé. Кажись, как бы
человеку не
жить нá
людях?.. И думать так не придумать, что за
люди такие… Мудреные!..
Ум, Сергей Андреич, в том, чтобы
жить по добру да по совести и к тому ж для
людей с пользой.
— Здравствуйте, крещеные, многолетствуйте,
люди добрые!
Жить бы вам Божьими милостями, а нам вашими!.. — громко крикнул Чапурин артели рабочих и, сняв картуз, поклонился.
Много страдал от
людей неуверовавших, а потом
жил в Москве на вольной воле, на полной свободе у Донского монастыря, возле улицы Шаболовки.
— Как можно мне ехать в Фатьянку? — отвечала Варенька. — У тетеньки там не все еще устроено. И сама-то она, не знаю, как
проживет зиму. Соседи — неизвестные
люди, привезенные из Симбирска, какие-то дикие. Знала я их еще в Талызине.
Рассказывают, что на гору Городину сходил бог Саваоф, под именем «верховного гостя», что долгое время
жил он среди
людей Божьих, и недавно еще было новое его сошествие в виде иерусалимского старца.
— Нет, — молвила Марья Ивановна. — Видела я в прошлом году у него большого его приятеля Доронина, так он где-то далеко
живет, на волжских, кажется, низовьях, а сам ведет дела по хлебной торговле. Нет близких
людей у Смолокурова, нет никого. И Дуня ни про кого мне не говорила, хоть и было у нас с ней довольно об этом разговоров. Сказывала как-то, что на Ветлуге есть у них дальний сродник — купец Лещов, так с ним они в пять либо в шесть лет раз видаются.
Много там всяких неверных
живет в одних с Божьими
людьми деревнях — есть «геры», все одно что жиды, только говорят меж собой по-русски, а молятся по-еврейски, приемлют обрезание и празднуют жидовские праздники…
— Тут вышло что-то странное, — отвечал Денисов. — Все это было так еще недавно, и много
людей, видевших его и говоривших с ним, еще живы; рассказы их противоречивы. Понять нельзя… Кто говорит, что пробыл он с
людьми Божьими только шесть дней, кто уверяет, что
жил он с ними три года; а есть и такие, что уверяют, будто старец
жил с ними целых двенадцать лет, отлучаясь куда-то по временам.
— Разве вот кого попросить, — сказала наконец Дарья Сергевна. —
Живет недалеко отсюдова, всего четыре версты, да и тех, пожалуй, не будет,
человек книжный и постоянный. Старинщик он, старыми книгами торгует да иконы меняет. Только вот беда, не уехал ли куда. То и дело в отлучках бывает.
— А пройдут шесть недель, тогда не переехать ли тебе с Дарьей Сергевной к нам в Осиповку? И у Груни
поживешь, — сказал Патап Максимыч. — На
людях все-таки меньше тоски.
Охотников до чужбинки в том городке, где
жил покойный Марко Данилыч, было вдоволь, и потому Герасим Силыч по ночам в доме на каждой лестнице клал спать по нескольку
человек, чтоб опять ночным делом не забрался в покои какой-нибудь новый Корней Прожженный.
— Что ж? Вы
человек вольный, где хотите, там и
живете, куда вздумали, туда и поехали, никто вас не держит, — проговорила Дуня. — Я вовсе на вас не сердилась, и уж довольно времени прошло, когда мне сказали о вашем отъезде; а то и не знала я, что вы уехали. Да и с какой стати стала бы я сердиться на вас?
Опять же и то надо сказать, что в добрых
людях не водится, чтобы жених с невестой долго под одной кровлей
жили.
Вот разве как в Москве да в Питере побывал, так, может, нагляделся, как хорошие
люди живут.
— Господи Исусе! — причитала она. — И хлеб-от вздорожал, а к мясному и приступу нет; на что уж дрова, и те в нынешнее время стали в сапожках ходить. Бьемся, колотимся, а все ни сыты, ни голодны. Хуже самой смерти такая жизнь, просто сказать, мука одна, а богачи
живут да
живут в полное свое удовольствие. Не гребтится им, что будут завтра есть; ни работы, ни заботы у них нет, а бедномy
человеку от недостатков хоть петлю на шею надевай. За что ж это, Господи!
И запели девки развеселую, и вся беседа пошла плясать, не стерпела сама Мироновна. Размахивая полотенцем заместо платочка, пошла она семенить вдоль и поперек по избе. Эх, был бы десятник
жив, уже как бы накостылял он шею своей сожительнице, но теперь она вдова — значит, мирской
человек: ее поле — ее и воля.
— Это правда, — молвил Никифор Захарыч. — Как только зачнет
человек жить не по-хорошему, нечистый тотчас в его душу, и Господня благодать его покинет… По себе знаю, Трифон Михайлыч.
И вечно один, а без
людей жить нельзя — обуяет тоска одиночества, самая мучительная тоска, какая только есть на свете.
И вспомнились ему тут слова внутреннего голоса, что нередко смущали его, когда он
жил у Патапа Максимыча в приказчиках: «От сего
человека погибель твоя».
Неточные совпадения
Кто
жил и мыслил, тот не может // В душе не презирать
людей; // Кто чувствовал, того тревожит // Призрак невозвратимых дней: // Тому уж нет очарований, // Того змия воспоминаний, // Того раскаянье грызет. // Всё это часто придает // Большую прелесть разговору. // Сперва Онегина язык // Меня смущал; но я привык // К его язвительному спору, // И к шутке, с желчью пополам, // И злости мрачных эпиграмм.
Вперед, вперед, моя исторья! // Лицо нас новое зовет. // В пяти верстах от Красногорья, // Деревни Ленского,
живет // И здравствует еще доныне // В философической пустыне // Зарецкий, некогда буян, // Картежной шайки атаман, // Глава повес, трибун трактирный, // Теперь же добрый и простой // Отец семейства холостой, // Надежный друг, помещик мирный // И даже честный
человек: // Так исправляется наш век!
— Мне совестно наложить на вас такую неприятную комиссию, потому что одно изъяснение с таким
человеком для меня уже неприятная комиссия. Надобно вам сказать, что он из простых, мелкопоместных дворян нашей губернии, выслужился в Петербурге, вышел кое-как в
люди, женившись там на чьей-то побочной дочери, и заважничал. Задает здесь тоны. Да у нас в губернии, слава богу, народ
живет не глупый: мода нам не указ, а Петербург — не церковь.
Кажется, как будто ее мало заботило то, о чем заботятся, или оттого, что всепоглощающая деятельность мужа ничего не оставила на ее долю, или оттого, что она принадлежала, по самому сложению своему, к тому философическому разряду
людей, которые, имея и чувства, и мысли, и ум,
живут как-то вполовину, на жизнь глядят вполглаза и, видя возмутительные тревоги и борьбы, говорят: «<Пусть> их, дураки, бесятся!
Черты такого необыкновенного великодушия стали ему казаться невероятными, и он подумал про себя: «Ведь черт его знает, может быть, он просто хвастун, как все эти мотишки; наврет, наврет, чтобы поговорить да напиться чаю, а потом и уедет!» А потому из предосторожности и вместе желая несколько поиспытать его, сказал он, что недурно бы совершить купчую поскорее, потому что-де в
человеке не уверен: сегодня
жив, а завтра и бог весть.