Неточные совпадения
Еще первыми русскими насельниками Пьяной река за
то прозвана, что шатается, мотается она во все стороны, ровно хмельная баба,
и, пройдя верст пятьсот закрутасами
да изворотами, подбегает к своему истоку
и чуть не возле него в Суру выливается.
В стары годы на Горах росли леса кондовые, местами досель они уцелели, больше по
тем местам, где чуваши́, черемиса
да мордва живут. Любят
те племена леса дремучие
да рощи темные, ни один из них без ну́жды деревцá не тронет; рони́ть лес без пути, по-ихнему, грех великий, по старинному их закону: лес — жилище богов. Лес истреблять — Божество оскорблять, его дом разорять, кару на себя накликать. Так думает мордвин, так думают
и черемис,
и чувашин.
Когда французы из московского полымя попали на русский мороз, забирали их тогда в плен сплошь
да рядышком,
и тех полонянников по разным городам на житье рассылали.
И богатые,
и бедные в один голос жалобятся на
те переделы,
да поделать ничего не могут…
Через Потемкина выпросил Андрей Родивоныч дозволенье гусаров при себе держать. Семнадцать человек их было, ростом каждый чуть не в сажень, за старшого был у них польский полонянник, конфедерат Язвинский.
И те гусары зá пояс заткнули удáлую вольницу, что исстари разбои держала в лесах Муромских. Барыню ль какую, барышню, поповну, купецкую дочку выкрасть
да к Андрею Родивонычу предоставить — их взять.
И тех гусаров все боялись пуще огня, пуще полымя.
Рядом с
тем домом поставил Марко Данилыч обширные прядильни,
и скоро смолокуровские канаты
да рыболовные снасти в большую славу вошли
и в Астрахани,
и на Азовском поморье.
Да и узнали бы, веры
тому не дали бы…
Икорки бы надо к блинкам — купила б исправской, хорошенькой,
да купил-то, Сергевнушка, нет, так я уж пробоечек думала взять —
и те восьмнадцать
да двадцать копеек, самы последние…
И Анисья Терентьевна, еще ничего не видя, утешала уж себя мыслию, что Марко Данилыч хорошенький домик ей выстроит, наполнит его всем нужным,
да, опричь
того,
и деньжонок на разживу пожалует.
— Всяка премена во святоотеческом предании, всяко новшество, мало ль оно, велико ли — Богу противно, — строго, громко
и внушительно зачала Анисья Терентьевна. — Ежели ты, сударыня, обучая Дунюшку, так поступаешь, велик ответ пред Господом дашь. Про
тех, что соблазняют малых-то детей, какое слово в Писании сказано? «
Да обесится жернов осельский на выи его,
да потонет в пучине морстей». Вот что, сударыня!..
Видите, какая от нее благодарность-то — у кого ест
да пьет, на
того и зло мыслит.
— А в позапрошлом году, помните, как на Троицу по «Общей минеи» стала было службу справлять
да из Пятидесятницы простое воскресенье сделала?.. Грехи только с ней! — улыбаясь, сказала Дарья Сергевна. — К
тому ж
и то надо взять, Марко Данилыч, не нашего ведь она согласу…
— Это еще не беда, — заметил Смолокуров. — Разница меж нами не великая —
та же стара вера, что у них, что у нас. Попов только нет у них, так ведь
и у нас были
да сплыли.
«
И то еще я замечал, — говорил он, — что пенсионная, выйдя замуж, рано ли поздно, хахаля заведет себе, а не
то и двух, а котора у мастерицы была в обученье, дура-то дурой окажется,
да к
тому же
и злобы много накопит в себе…» А Макрина тотчáс ему на
те речи: «С мужьями у таких жен, сколько я их ни видывала, ладов не бывает: взбалмошны, непокорливы, что ни день,
то в дому содом
да драна грамота,
и таким женам много от супружеских кулаков достается…» Наговорившись с Марком Данилычем о таких женах
и девицах, Макрина ровно обрывала свои россказни, заводила речь о стороннем, а дня через два опять, бывало, поведет прежние речи…
Разговаривая так с Макриной, Марко Данилыч стал подумывать, не отдать ли ему Дуню в скиты обучаться. Тяжело только расстаться с ней на несколько лет… «А впрочем, — подумал он, —
и без
того ведь я мало ее, голубушку, видаю… Лето в отъезде, по зимам тоже на долгие сроки из дому отлучаюсь… Станет в обители жить, скиты не за тридевять земель, в свободное время завсегда могу съездить туда, поживу там недельку-другую, полюбуюсь на мою голубушку
да опять в отлучки — опять к ней».
— А не просила разве она вас, умираючи, чтоб
и меня не оставили вы своим советом
да заботами?.. Попомните-ка? Не говорила разве
того вам покойница?
— Вы у меня в дому все едино, что братня жена, невестка
то есть. Так
и смотрю я на вас, Дарья Сергевна… Вы со мной
да с Дуней — одна семья.
Груня имела большое влияние на подраставшую девочку, ее
да Дарью Сергевну надо было Дуне благодарить за
то, что, проживши семь лет в Манефиной обители, она всецело сохранила чистоту душевных помыслов
и внедрила в сердце своем стремление к добру
и правде, неодолимое отвращенье ко всему лживому, злому, порочному.
Навезет, бывало, он Дуне всяких гостинцев, а как побольше выросла, целыми кусками ситцев, холстинок, платков, синих кумачей на сарафаны,
и все это Дуня, бывало, ото всех потихоньку, раздаст по обителям
и «сиротам»,
да кроме
того, самым бедным из них выпросит денег у отца на раздачу…
Думал он, что Смолокуров вспрыгнет до потолка от радости, вышло не
то: Марко Данилыч наотрез отказал ему, говоря, что дочь у него еще молода, про женихов ей рано
и думать,
да если бы была
и постарше, так он бы ее за дворянина не выдал, а только за своего брата купца, с хорошим капиталом.
Нежно поглядывая на Дунюшку, рассказывал он Марку Данилычу, что приехал уж с неделю
и пробудет на ярманке до флагов, что он, после
того как виделись на празднике у Манефы, дома в Казани еще не бывал, что поехал тогда по делам в Ярославль
да в Москву, там вздумалось ему прокатиться по новой еще тогда железной дороге, сел, поехал, попал в Петербург,
да там
и застрял на целый месяц.
Стихло в гостинице, лишь изредка слышится где-то в дальних коридорах глухой топот по чугунному полу запоздавшего постояльца
да либо зазвенит замок отпираемой двери… Прошумело на улице
и тотчас стихло, —
то перед разводкой моста через Оку возвращались с ярманки последние горожане… Тишина ничем не нарушается, разве где в соседних квартирах чуть слышно раздается храп, либо кто-нибудь впросонках промычит, пробормочет что-то
и затем тотчас же стихнет.
Но Дуня вовсе не была веселенькою. Улыбалась, ласкалась она
и к отцу
и к назвáной тете, но нет-нет
да вдруг
и задумается,
и не
то тоской, не
то заботой подернется миловидное ее личико. Замолчит, призадумается, но только на минуту. Потом вдруг будто очнется из забытья, вскинет лазурными очами на Марка Данилыча
и улыбнется ему кроткой, ясной улыбкой.
От Царицына по воложкам
да по ильменя́м страсть ее что, а ниже Астрахани
и того больше.
— Все это так… Однако ж для меня все-таки рыбная часть не к руке, Марко Данилыч, — сказал Самоквасов. — Нет, как, Бог даст, отделюсь, так прежним торгом займусь. С чего прадедушка зачинал,
того и я придержусь — сальцом
да кожицей промышлять стану.
— Как-нибудь
да поделим, — молвил Петр Степаныч. — Я
и на
то, пожалуй, буду согласен, чтоб деньгами за свою часть в заводах получить… Новы бы тогда построил…
— Самый он
и есть, — молвил Марко Данилыч. — Зиновий Алексеич допрежь
и сам-от на
той мельнице жил,
да вот годов уж с пяток в городу́ дом себе поставил. Важный дом, настоящий дворец. А уж в доме — так чего-чего нет…
Прибавят в старый рассол немного соли
да нальют туда водицы, в
том и солят новую рыбу.
— То-то вот
и есть, — жалобно
и грустно ответил рабочий. — Ведь десять-то ден мало-мальски три целковых надо положить,
да здесь вот еще четыре дня простою. Ведь это, милый человек, четыре целковых — вот что посуди.
А
то пошла бы переборка рабочих
да дознались бы, что на баржах больше шестидесяти человек беспаспортных, может, из Сибири беглых
да из полков, — тогда бы дешево-то, пожалуй,
и не разделались.
— Полноте-ка, ребята, чепуху-то нести, — молвил, отходя от них, приказчик. —
Да и некогда мне с вами растабарывать, лепортицу велел сготовить, кто сколько денег из вас перебрал, а я грехом проспал маленько… Пойти сготовить поскорее, не
то приедет с водяным — разлютуется.
Чтоб угодить ему, Петр Степаныч завел любимый его разговор про рыбную часть, но
тем напомнил ему про бунт в караване… Подавляя злобу в душе, угрюмо нахмурив чело, о
том помышлял теперь Марко Данилыч, что вот часа через два надо будет ехать к водяному, суда
да расправы искать.
И оттого не совсем охотно отвечал он Самоквасову, спросившему: есть ли на рыбу покупатели?
Дошло дело
и до квасу на семи солодах
и до
того, как надо печь папушники, чтоб были они повсхожее
да попышнее, затем перевели речь на поварское дело — тут уж ни конца, ни краю не виделось разговорам хозяюшек.
— Не след бы мне про тюлений-то жир тебе рассказывать, — сказал Марко Данилыч, — у самого этого треклятого товару целая баржа на Гребновской стоит.
Да уж так
и быть, ради милого дружка
и сережка из ушка. Желаешь знать напрямик, по правде,
то есть по чистой совести?.. Так вот что скажу: от тюленя, чтоб ему дохнуть, прибытки не прытки. Самое распоследнее дело… Плюнуть на него не стоит — вот оно что.
—
Да, Федор Меркулыч человек был мудрый
и благочестивый, — продолжал Смолокуров. — Оттого
и тюленем не займовался, опричь рыбы никогда ничего не лавливал.
И бешенку на жир не топил, «грешно, говорил, таку погань в народ пускать, для
того что вкушать ее не показано…». Сынок-от не в батюшку пошел. В тюленя́ весь капитал засадить… Умно, неча сказать… Променял шило на свайку… Нет, дружище, ежели
и вперед он так пойдет, так, едучи в лодке, пуще, чем в бане, угорит.
— Один всего только
и есть, — ответил Доронин. — Сестра еще была,
да та еще при жизни родителя выделена… Матери нет… Так ему проторговаться, говоришь?
То-то
и есть: молодые-то люди что новы горшки —
то и дело бьются, а наш-от старый горшок хоть берестой повит,
да три века живет.
— К чаю милости просим, — отвечал тучный лысый купчина
и приказал половому: — Тащи-ка, любезный, еще шесть парочек.
Да спроси у хозяина самого наилучшего лянсину. Не
то, мол, гости назад отошлют
и денег копейки не заплатят.
— Народец-от здесь продувной! — поднимаясь с места, сказал Веденеев. —
Того и норовят, чтобы как-нибудь поднадуть кого… Не посмотреть за ними, такую тебе стерлядь сготовят, что только выплюнуть… Схожу-ка я сам
да выберу стерлядей
и ножом их для приметы пристукну. Дело-то будет вернее…
— Подь-ка, в самом деле, Митенька, — ласково пропищал Седов. — Пометь, в самом деле, стерлядок-то,
да и прочую рыбу подбери… При тебе бы повар
и заготовку сделал… А
то в самом деле плутоват здесь народ-от…
—
Да ведь говорю я тебе!.. Где я буду их искать? — отозвался Зиновий Алексеич. — До твоего приезду спрашивал кой у кого из рыбников.
И от них
те же речи, что от тебя.
А придумали
и устроили
ту торговлю именитые греки
да армяне.
Зиновий Алексеич рос под неусыпными, денно-нощными заботами матери. Отцу некогда было заниматься детьми:
то и дело в отлучках бывал. Только у него об них
и было заботы, чтоб, возвращаясь из какой-нибудь поездки, привезти гостинцев: из одежи чего-нибудь
да игрушек
и лакомств. Мать Зиновья Алексеича женщина была добрая, кроткая, богомольная; всю душу положила она в деток.
И вылился в них весь нрав разумной матери.
То смущало свахонек,
то странным
и чудным казалось им, что Доронины,
и муж
и жена, им сказывали, что воли с дочерей они не снимают, за кого хотят, за
того пускай
и выходят, а их родительское дело благословить
да свадьбу сыграть.
Бо́йки
и резвы в своем Вольске они выросли, а теперь сидят себе
да помалкивают, боясь слово сказать, сохрани Бог не осмеяли бы, а у самих сердце так
и щемит, так
и ноет — расплакаться, так в
ту же пору…
И остался племянник у дяди до по́лночи, говорил с ним о делах своих
и намереньях, разговорился
и с сестрицами, хоть ни
той, ни другой ни «ты» сказать, ни «сестрицей» назвать не осмелился.
И хотелось бы
и бояться бы, кажется, нечего,
да тех слов не может он вымолвить; язык-от ровно за порогом оставил.
Решили свадьбу сыграть по осени, перед Филипповками; к
тому времени
и жених
и нареченный его тесть покончат дела, чтобы пировать на свободе
да на просторе. А до
тех пор был положен уговор: никому про сватовство не поминать — поменьше бы толков
да пересудов было.
—
Да, — сказал Веденеев, — сломился бы, ежели б промеж нас мир
да совет были, ежели бы у нас все сообща дела-то делали. А
то что у нас?.. Какое согласие?.. Только
и норовят, чтобы врозь
да поперек,
да нельзя ли другу-приятелю ножку подставить…
— Не в
том ее горе, Марко Данилыч, — сказал на
то Петр Степаныч. — К выгонке из скитов мать Манефа давно приготовилась, задолго она знала, что этой беды им не избыть.
И домá для
того в городе приторговала,
и, ежели не забыли, она тогда в Петров-от день, как мы у нее гостили, на ихнем соборе других игумений
и стариц соглашала, чтоб заранее к выгонке готовились… Нет, это хоть
и горе ей,
да горе жданное, ведомое, напредки́ знамое. А вот как нежданная-то беда приключилася, так ей стало не в пример горчее.
— То-то
и есть, Марко Данилыч, — подхватил Веденеев, — что у нас не по-людски ведется: верим мы не человеку, а клочку бумаги. Вера-то в человека иссякла; так не на совесть, а на суд
да на яму надежду возлагаем. Оттого
и банкротства.