Неточные совпадения
И в Сергач сколько-то офицеров попало, полковник
даже один.
На все уговоры, на все увещанья их
даже от Писания оставался он непреклонным
и данного себе слова не рушил…
Звала себя «благородною»
и потому шляпки носила да чепчики, шлялась по дворянским домам
и чиновничьим, но, не видя там большого припеку, нисходила своими посещеньями до «неблагородных»,
даже до самых последних мещан.
На свадьбах, на именинах, на обедах
и вечерних столах у никониан Ольга Панфиловна бывала непременной участницей, ее не сажали за красным столом, не пускали
даже в гостиные комнаты, приспешничала она в задних горницах за самоваром, распоряжалась подачей ужина, присматривала, чтобы пришлая прислуга не стащила чего.
О Господних заповедях, о любви к Богу
и ближнему ни слова: пьянство, обманы, злоречье, клевета, воровство,
даже распутство, все извинялось — то не грехи, но токмо падение, покаянием можно очистить их…
Дуня, как все дети, с большой охотой,
даже с самодовольством принялась за ученье, но скоро соскучилась, охота у ней отпала,
и никак не могла она отличить буки от веди. Сидевшая рядом Анисья Терентьевна сильно хмурилась. Так
и подмывало ее прикрикнуть на ребенка по-своему, рассказать ей про турлы-мурлы, да не посмела. А Марко Данилыч, видя, что мысли у дочки вразброд пошли, отодвинул азбуку
и, ласково погладив Дуню по головке, сказал...
С того часу невзлюбила Красноглазиха
и Марка Данилыча,
и Дарью Сергевну,
и даже ни в чем перед ней не повинную Дуню…
«Бесстрастие телесное имети, ступание кротко, глас умерен, слово благочинно, пищу
и питие немятежно»; а она у вас намедни за обедом кричит, шумит,
даже, прости Господи, мирску песню запела…
Другая на месте Макрины тотчас бы возрадовалась, но ловкая уставщица бровью
даже не повела. Напротив, приняла озабоченный вид
и медленно, покачивая головой, промолвила...
— Работниц нам не надо, Марко Данилыч, в обители своих трудниц довольно. Дунюшке все они сготовят:
и помыть,
и пошить,
и поштопать,
и новое платьице могут сшить,
даже башмачки, пожалуй, справят, — сказала Макрина.
— Решил я. Стану просить мать Манефу, приняла бы к себе Дуню… А вы уж ее не оставьте, Дарья Сергевна, поживите с ней, покамест будет она в обученье. Она ж
и привыкла к вам… Обидно
даже немножко — любит она вас чуть ли не крепче, чем родного отца.
В семь лет злоречие кумушек стихло
и позабылось давно, теперь же, когда христовой невесте стало уж под сорок
и прежняя красота сошла с лица, новые сплетки заводить
даже благородной вдовице Ольге Панфиловне было не с руки, пожалуй, еще никто не поверит, пожалуй, еще насмеется кто-нибудь в глаза вестовщице.
Дома совсем не то: в немногих купеческих семействах уездного городка ни одной девушки не было, чтобы подходила она к Дуне по возрасту, из женщин редкие
даже грамоте знали; дворянские дома были для Дуни недоступны — в то время не только дворяне еще, приказный
даже люд, уездные чиновники, смотрели свысока на купцов
и никак не хотели равнять себя
даже с теми, у кого оборотов бывало на сотни тысяч.
Не ответила Дуня, но крепко прижалась к отцу. В то время толпа напирала,
и прямо перед Дуней стал высокий, чуть не в косую сажень армянин… Устремил он на нее тупоумный сладострастный взор
и от восторга причмокивал
даже губами. Дрогнула Дуня — слыхала она, что армяне у Макарья молоденьких девушек крадут. Потому
и прижалась к отцу. Протеснился Марко Данилыч в сторону, стал у прилавка, где были разложены екатеринбургские вещи.
А каково бедняжкам в дождь, непогоду, каково им тогда, как по реке ветры разыграются
и не только мелкие лодки,
даже паром волнáми, как мячик, кверху подкидывает…
— Был кто за рыбой? — отрывисто спросил Василья Фадеева Смолокуров, не поднимая глаза с бумаги
и взглядом
даже не отвечая на отдаваемые со всех сторон ему поклоны.
— Говорю им, обождите немножко, вот, мол, хозяин подъедет, без хозяина, говорю, я не могу вам расчетов дать, да
и денег при мне столько не имеется, чтобы всех ублаготворить…
И слушать не хотят-с… Вечор
даже бунта чуть не подняли, насилу улестил их, чтобы хоть до сегодняшнего-то дня обождали.
Всем доставалось — клял
и ругал в уме своем Марко Данилыч бурлаков, клял
и ругал водяного за то, что уехал на завтрак, чайников клял-проклинал, что вздумали в самый тот день завтраком задобрить начальство,
даже Никиту клял
и ругал, зачем завтрак сготовил…
— Уж как мне противен был этот тюлень, — продолжал свое Смолокуров. — Говорить
даже про него не люблю, а вот поди ж ты тут — пустился на него… Орошин, дуй его горой, соблазнил… Смутил, пес…
И вот теперь по его милости совсем я завязался. Не поверишь, Зиновий Алексеич, как не рад я тюленьему промыслу, пропадай он совсем!.. Убытки одни… Рыба — дело иное: к Успеньеву дню расторгуемся, надо думать, а с тюленем до самой последней поры придется руки сложивши сидеть.
И то половины с рук не сойдет.
— Розно толкуют-с, — перебирая пальцами
и глядя в сторону, ответил Фадеев. — На орошинских баржáх был намедни разговор, что тюленю надо быть рубля на два, а по другим караванам толкуют, что будет два с гривной,
даже двух рублей с четвертаком ожидают. Дело закрытое-с…
Посмотреть на него — загляденье: пригож лицом, хорош умом, одевается в сюртуки по-немецкому, по праздникам
даже на фраки дерзает, за что старуха бабушка клянет его, проклинает всеми святыми отцами
и всеми соборами: «Забываешь-де ты, непутный, древлее благочестие, ересями прельщаешься, приемлешь противное Богу одеяние нечестивых…» Капиталец у Веденеева был кругленький: дела он вел на широкую руку
и ни разу не давал оплошки; теперь у него на Гребновской караван в пять баржéй стоял…
А помня завсегда, что тятеньке покойнику вы были приятелем, хлеб-соль с ним важивали
и, кажется,
даже бывали у вас общие дела, хочу на сей раз вам услужить.
— За копорку-то по головке не гладят, в тюрьму
даже сажают, а на кантонку пошлины сбавили. Вот тут поди
и суди!.. — молвил Марко Данилыч.
Бывал Доронин
и в косных, был мастак
и на дерево лазить,
и по райнам ходить,
и бечеву ссаривать; но до дяди, за пьянством, не доходил, ни разу в шишках
даже не бывал.
И первый год,
и второй греку верой
и правдой служил он, на третий, сведя знакомство с кизильбашами
и даже выучась говорить по-ихнему, стал
и свои пятаки продавать.
Читать
и писать полууставом выучила их проживавшая при домашней моленной читалка-канонница; девочки были острые, к ученью способны
и рачительны; еще детьми прочитали они все двадцать кафизм псалтыря,
даже Ефрема Сирина
и Маргарит Златоуста.
Такое нарушенье старых порядков свахи сочли ересью
и потом сомневались
даже, в своем ли уме такой ответ Доронины держали.
Ото всех отшатнулась, на всех подула холодком
и, ласкаясь к старому
и полному немощей мужу, страстно его уверяла, всеми клятвами заклинаясь, что, кроме его, нет у нее ничего заветного, что
даже отец с матерью стали остудой для нее.
Тараторили с досадой матушки да бабушки молодых невест: «По всему бы жених хорош —
и пригож,
и умен,
и богат, да в вере не тверд: ходит по-модному, проклятый табачище курит, в посты дерзает на скоромное
и даже водит дружбу с колонистами, значит, сообщается со еретики».
— Молоденьки еще, сударь, про такие важнейшие, можно сказать, дела таким родом толковать, — насупившись, кинул сердитое слово Марко Данилыч
и даже в сторону отворотился от дорогого гостя.
— Самой-то не было дома, в Шарпан соборовать ездила. Выкрали без нее… — ответил Самоквасов. —
И теперь за какой срам стало матушке Манефе, что из ее обители девица замуж сбежала, да еще
и венчалась-то в великороссийской! Со стыда да с горя слегла
даже, заверяет Таифа.
Вошла Дарья Сергевна с Дуней. Марко Данилыч рассказывал им про женитьбу Василья Борисыча. Но незаметно было сочувствия к его смеху ни в Дарье Сергевне, ни в Дуне. Дарья Сергевна Василья Борисыча не знала, не видывала,
даже никогда про него не слыхала. Ей только жалко было Манефу, что такой срам у нее в обители случился. Дуня тоже не смеялась… Увидев Петра Степаныча, она вспыхнула вся, потупила глазки, а потом, видно, понадобилось ей что-то,
и она быстро ушла в свою горницу.
—
И распрекрасное дело, — кудрями тряхнув, весело молвил
и даже пальцами прищелкнул удалой Петр Степаныч. — Когда же?
Доронин не сразу ответил, а Татьяна Андревна
даже совсем обомлела. Уставив на Смолокурова зоркий, пристальный взор, она думала: «Неужто спроведал? От кого же это?.. Неужели Никитушка кому проболтался?» А Лизавета Зиновьевна, хоть солнце
и село, а распустила зонтик
и закрыла им смущенное лицо.
Выпили хорошо, закусили того лучше. Потом расселись в кружок на большом ковре. Сняв с козлов висевший над огнем котелок, ловец поставил его возле. Татьяна Андревна разлила уху по тарелкам. Уха была на вид не казиста; сварив бель, ловец не процедил навара, оттого
и вышла мутна, зато так вкусна, что
даже Марко Данилыч, все время с усмешкой пренебреженья глядевший на убогую ловлю, причмокнул от удовольствия
и молвил...
Армянская церковь также переполнена богомольцами,
даже бугор, где стоит она, целое утро усеян ими ради храмового праздника
и торжественного освящения винограда.
Биржа полнехонька,
даже ступени ее железного здания усеяны тесной, сплошной толпой народа; в трактирах вереницы ловких половых едва успевают разносить кушанья — праздник большой да к тому ж
и разговенье.
Радушно встретил Смолокуров старую знакомую, мать Таифу. Узнав, что она уж с неделю живет у Макарья, попенял ей, что до сей поры у него не побывала, попрекнул
даже, что, видно-де, у ней на ярманке
и без него знакомых много.
И мать Таисею ласково принял.
— Вот видите, — сказала Таисея. —
И Семен Петрович тоже уехал, оба
даже не простившись. Очень было это тогда нам обидно, кажется, ничего худого от нас не видали, рады мы были им всей душой,
и вдруг не простившись… Хорошо ли это с их стороны?
— С тобой?.. А ведь мы думали… Да как же это с тобой? Ты ведь один на три, что ли, дня поехал.
И не простился
даже путем, сама до ворот тебя провожала… Я ведь помню хорошо, — говорила мать Таисея.
С хозяином зачнет говорить,
и то бы ему в каждое слово щетинку всучить, иной раз ругнет
даже его, но Марко Данилыч на то никогда ни полслова.
Марко Данилыч не замедлил. Как ни в чем не бывало, вошел он к приятелю, дружески поздоровался
и даже повел о чем-то шутливый разговор. Когда Зиновий Алексеич велел закуску подать, он ел
и пил как следует.
«Значит, мы в узком месте. Речной стрежень чудищу отдали, а сами к бочку. Оттого-то, видно,
и мерили по пяти да по шести… А если б нельзя было уйти, если бы чудище столкнулось с нами?.. Что скорлупу, раздавило бы наш пароход… Принимай тогда смерть неминучую, о спасенье тут
и думать нечего!.. Намедни в Царицыне чумак собачонку фурой переехал — не взвизгнула
даже, сердечная… Так бы
и с нами было — пошел бы я ко дну
и был бы таков».
И все удивляются…
даже боятся…
— Это я точно слыхал,
и не один
даже раз разговаривал про них с отцом Никифором, — молвил Василий Петрович. — В том только у меня сумнительство на ихний счет, что ведь с чего-нибудь взял же народ про Сергея так рассказывать. Без огня дыма, матушка, не бывает.
Теперь
и роговая музыка показалась приятной,
даже чрезвычайно изящной, а песни цыган просто восхитительными…
Но когда которая-нибудь из толстомясых дщерей Liv-Est-und Kur-ланда выходила на середку, чтоб танцевать,
и, подняв подол, начинала повертывать дебелыми плечами
и обнаженною грудью, громкое браво,
даже ура раздавалось по всей зале.
Полупьяные купчики
и молодые приказчики неистовыми кликами дружно встречали самый бесцеремонный, настоящий ярманочный канкан, а гайканский народ
даже с места вскакивал, страстно губами причмокивая.
—
И вовсе не пьян.
И нисколько
даже не выпивши… После скажу, после… Дай только слово, что исполнишь просьбу… Эх, Никита Сокровенный!.. Такое дело, такое… Ну да пока помолчим… А теперь покончим бутылочку.
— Сам ты тюлень! Я ему, как другу, про всю свою участь, а он про тюленя! — вспыльчиво вскликнул Дмитрий Петрович.
И плюнул
даже с досады.