Неточные совпадения
— Да чтой-то ты, Анисья Терентьевна?.. Помилуй, ради Христа, с чего ты взяла такие слова мне говорить? — взволнованным
голосом, но решительно
сказала ей на то Дарья Сергевна. — Что тебе за дело? Кто просит твоих советов да поучений?
— А люди как на это посмотрят, Марко Данилыч? — строго взглянув на него, взволнованным
голосом тихо возразила Дарья Сергевна. — Ежели я, отпустивши в чужие люди Дунюшку, в вашем доме хозяйкой останусь, на что это будет похоже?.. Что
скажут?.. Подумайте-ка об этом…
— Подождешь, успеешь! —
сказал с досадой Марко Данилыч и отвернулся от рабочих; но те все трое в один
голос смелее стали просить расчета.
— Насчет рабочих давеча поутру́ приказали сготовить, —
сказал он сладеньким и подленьким
голосом. — Насчет, значит, ихних заборов.
— Пять копеечек и я б с своей стороны прикинул! — ровным, спокойным
голосом самоуверенно
сказал Веденеев, обращаясь к Марку Данилычу.
— Что ж, по-твоему? Иосиф-то патриарх без ума, что ли, подписом своим те правила утверждал? — вспыхнув досадой на противоречие приятеля, возвысил
голос Марко Данилыч. — Не греши, Зиновей Алексеич, то памятуй, что праздное слово на страшном су́дище взыщется. Ведь это, прямо
сказать, богохульство. Так али нет?
— Так как же бы нам, Василий Фадеич, Марка-то Данилыча повидать? — заискивающим
голосом спросила Таифа. — Сделайте милость,
скажите, дома он или отъехал куда с каравана?
— Ну Господь с тобой, — ласково
сказала мать Таисея и, понизив
голос, примолвила: — А ты только что уехал, беда-то какая у нас в Комарове стряслась!
— Ну, это ина статья, — заговорили бурлаки совсем другим уже
голосом и разом сняли перед хозяином картузы и шапки. — Что ж ты, ваше степенство, с самого начала так не
сказал? А то и нас на грех, и себя на досаду навел. Тебе бы с первого слова
сказать, никто бы тебе супротивного слова не молвил.
Быстро вскочил Веденеев со стула, взъерошил волосы и, раза три пройдясь взад и вперед по комнате, стал перед приятелем… Взволнованным
голосом он
сказал ему...
— Встань, моя ластушка, встань, родная моя, — нежным
голосом стала говорить ей Манефа. — Сядь-ка рядком, потолкуем хорошенько, — прибавила она, усаживая Фленушку и обняв рукой ее шею… — Так что же? Говорю тебе: дай ответ…
Скажу и теперь, что прежде не раз говаривала: «На зазорную жизнь нет моего благословенья, а выйдешь замуж по закону, то хоть я тебя и не увижу, но любовь моя навсегда пребудет с тобой. Воли твоей я не связываю».
— А ты потише… Зря-то не болтай… Нешто забыл уговор?.. — понизив
голос,
сказал Петр Степаныч, оглянувшись на Ермилова сына.
— Слушай, Васька, — властным
голосом стал говорить Самоквасов. — Правду
скажешь — кушак да шапка мерлушчатая; соврешь — ни к Рождеству, ни к Святой подарков как ушей своих не увидишь… Куда Петр Степаныч уехал?
— Двадцать семь, Марко Данилыч, — немного понижая
голос,
сказал Герасим.
— Встань, дитя мое, встань, возлюбленная моя горлица! — тихо, с какой-то важностью в
голосе, с какой-то торжественностью
сказала Марья Ивановна. — Сядем поговорим.
— Пора отложить суету, время вступить вам на «путь». Я сама в ваши годы пошла путем праведным, — понизив
голос,
сказала Варенька. — Однако пойдемте, я вам сад покажу… Посмотрите, какой у нас хорошенький садик — цветов множество, дядя очень любит цветы, он целый день в саду, и мама тоже любит… Какие у нас теплицы, какие растения — пойдемте, я вам все покажу..
Когда явишься ты в среде малого стада, в сонме племени нового Израиля, и Божьи люди станут молиться на твоих глазах истинной молитвой, не подумаешь ли ты по-язычески, не
скажешь ли в сердце своем: «Зачем они хлопают так неистово в ладоши, зачем громко кричат странными
голосами?..»
И восклицают они громкими радостными
голосами хвалебные песни, —
сказала Варенька.
— Чего стал? Не ждать мне тебя! — нахмурив брови и повышая
голос,
сказал Марко Данилыч.
— Куда мне с вами, батюшка! — повысив
голос,
сказала Аграфена Ивановна. — Мне ль, убогой, таких гостей принимать?.. И подумать нельзя! И не приборно-то у меня и голодно. Поезжайте дальше по селу, родимые, — много там хороших домов и богатых, в каждый вас с великим удовольствием пустят, а не то на площади, супротив церкви, постоялый двор. Туда въезжайте — хороший постоялый двор, чистый, просторный, и там во всем будет вам уваженье. А с меня, сироты, чего взять? С корочки на корочку, любезный, перебиваемся.
— Гляди прямо и толкуй прямо, — немного возвыся
голос и слегка нахмурясь,
сказал Патап Максимыч. — Чего вертеться-то? Прямо сказывай, без отлыниванья, без обиняков…
— По правде
сказать тебе, по совести? — понизив
голос, начал было говорить Патап Максимыч, но тотчас же смолк и немного призадумался.
Все исчезло, все смолкло от первого звука Варенькина
голоса. Молча опустилась Дуня на скамью. Из светлого рая да вдруг на скорбную землю!.. Не знает, что и
сказать… Досадно ей на Вареньку. Зачем нарушила сладкий покой ее? Зачем исчезли прекрасные виденья? Зачем смолкли чудные
голоса?..
— Ах ты, Господи! — повысивши
голос, с нетерпеньем
сказал Патап Максимыч. — Этак мы, пожалуй, до смерти не столкуемся.
—
Скажи ему от меня, что никакого ответа не будет и чтоб он скорей уезжал с моего двора, — повысивши
голос,
сказала Дуня, и глаза ее загорелись пылким гневом.
Оправившись от смущенья, тихим взволнованным
голосом, склонив перед Дуней голову,
сказал он...
— Ну уж и выгонит? —
голосом сомнения
сказал Семен Петрович.
Неточные совпадения
Бывало, льстивый
голос света // В нем злую храбрость выхвалял: // Он, правда, в туз из пистолета // В пяти саженях попадал, // И то
сказать, что и в сраженье // Раз в настоящем упоенье // Он отличился, смело в грязь // С коня калмыцкого свалясь, // Как зюзя пьяный, и французам // Достался в плен: драгой залог! // Новейший Регул, чести бог, // Готовый вновь предаться узам, // Чтоб каждым утром у Вери // В долг осушать бутылки три.
— Что? —
сказал Селифан медленным
голосом.
— Приятное столкновенье, —
сказал голос того же самого, который окружил его поясницу. Это был Вишнепокромов. — Готовился было пройти лавку без вниманья, вдруг вижу знакомое лицо — как отказаться от приятного удовольствия! Нечего
сказать, сукна в этом году несравненно лучше. Ведь это стыд, срам! Я никак не мог было отыскать… Я готов тридцать рублей, сорок рублей… возьми пятьдесят даже, но дай хорошего. По мне, или иметь вещь, которая бы, точно, была уже отличнейшая, или уж лучше вовсе не иметь. Не так ли?
— Попробую, приложу старанья, сколько хватит сил, —
сказал Хлобуев. И в
голосе его было заметно ободренье, спина распрямилась, и голова приподнялась, как у человека, которому светит надежда. — Вижу, что вас Бог наградил разуменьем, и вы знаете иное лучше нас, близоруких людей.
— В самом слове нет ничего оскорбительного, —
сказал Тентетников, — но в смысле слова, но в
голосе, с которым сказано оно, заключается оскорбленье. Ты — это значит: «Помни, что ты дрянь; я принимаю тебя потому только, что нет никого лучше, а приехала какая-нибудь княжна Юзякина, — ты знай свое место, стой у порога». Вот что это значит!