Неточные совпадения
Называла по именам дома богатых раскольников, где от того либо другого
рода воспитания вышли дочери такие, что не приведи Господи: одни Бога забыли, стали пристрастны к нововводным обычаям, грубы и непочтительны к родителям, покинули стыд и совесть, ударились
в такие дела, что нелеть и глаголати… другие, что у мастериц обучались, все, сколько ни знала их Макрина, одна другой глупее вышли, все как есть дуры дурами — ни встать, ни сесть не умеют, а чтоб с хорошими людьми беседу вести, про то и думать нечего.
Другого
рода книг не было
в шкапах Марка Данилыча, другие считал он либо «богоотводными», либо «потешными».
— Грибам не
род, капуста не доспела, — с усмешкой пискнул Седов. — опять же мы не дома. А
в пути сущим пост разрешается. Так ли, Марко Данилыч?.. Ты ведь
в Писании боек — разреши спор…
Зиновий Алексеич и Татьяна Андревна свято хранили заветы прадедов и, заботясь о Меркулове, забывали дальность свойства: из
роду, из племени не выкинешь, говорил они, к тому ж Микитушка сиротинка — ни отца нет, ни матери, ни брата, ни сестры; к тому ж человек он заезжий — как же не обласкать его, как не приголубить, как не при́зреть
в теплом, родном, семейном кружке?
— Молоденьки еще, сударь, про такие важнейшие, можно сказать, дела таким
родом толковать, — насупившись, кинул сердитое слово Марко Данилыч и даже
в сторону отворотился от дорогого гостя.
Так чествуют у Макарья день госпожи́н, а вечером кончают его театрами, ристаньями
в цирках, пьяным разгулом и диким безобразием
в увеселительных заведеньях особого
рода.
Сам
родом с Гор, лет уж тридцать живет Сурмин «сиротой»
в Комарове.
В ту мастерскую всякого
рода ремесл ввел гостя Сурмин.
— На глаза не пущает меня, — ответил Петр Степаныч. — Признаться, оттого больше и уехал я из Казани;
в тягость стало жить
в одном с ним дому… А на квартиру съехать,
роду нашему будет зазорно. Оттого странствую —
в Петербурге пожил,
в Москве погостил, у Макарья, теперь вот ваши места посетить вздумал.
— Удивительное дело! — молвил Марко Данилыч. — Насчет питья у нас, по простому народу, говорится: «Пить воду не барскому
роду». А насчет постничанья, так ноне господа и во святую четыредесятницу едят что ни попало. А вы, матушка, и
в мясоед таково строго поститесь…
Облокотясь на стол и припав рукою к щеке, тихими слезами плакала Пелагея Филиппьевна, когда, исправивши свои дела, воротился
в избу Герасим. Трое большеньких мальчиков молча стояли у печки,
в грустном молчанье глядя на грустную мать. Четвертый забился
в углу коника за наваленный там всякого
рода подранный и поломанный хлам. Младший сынок с двумя крошечными сестренками возился под лавкой. Приукутанный
в грязные отрепья, грудной ребенок спал
в лубочной вонючей зыбке, подвешенной к оцепу.
— Знающие люди доподлинно так заверяют, — спокойно ответил Чубалов. — Опять же у нас насчет самых редкостных вещей особые записи ведутся. И так икона с записью. Была она после также комнатной иконой у царевны Евдокии Алексеевны, царя Алексея Михайловича меньшой дочери, а от нее господам Хитровым досталась, а от них
в другие
роды пошла, вот теперь и до наших рук доспела.
Пришла Пасха, и наемный люд, что работал у него на прядильнях и рубил суда, получив расчет
в Великий четверг, разошелся на праздник по своим деревням; остались лишь трое,
родом дальние; на короткую побывку не с руки было им идти.
Еще пуще боялись, чтоб крестьян не продал на вывоз он, либо не выселил
в дальние вотчины — не видать тогда дочки до гробовой доски, не знавать и ей ни
рода, ни племени, изныть и покончить жизнь на чужой стороне.
— Хана не согласишь взять дешево за Мокея Данилыча, — молвил Хлябин. — Ему известно, что он из богатого
рода. И другие, что с нами вместе
в полон попали, про то говорили, и сам Мокей Данилыч не скрывался.
В сухое время та речка совсем иссякает, и горожане испытывают всякого
рода невзгоды и лишенья от недостатка
в воде.
Изводился старый славный
род князей Хабаровых, один последыш
в живых оставался — престарелый князь Федор княж Иваныч, что, будучи еще
в молодых годах, под Казань ходил с первым царем Иваном Васильевичем…
То моя отчина, то моя дедина, как же я могу отдать их родителям, дедам и прадедам,
в давних летех скончавших живот свой?» И едва помыслил, старец сказал: «Не от родителей, не от дедов и прадедов получил ты богатства: Христос дал их
роду твоему, Христу и отдай их, ибо
род твой преходит на земле…
Набеги разбойников и нередко бунтовавших инородцев, нескончаемые поземельные тяжбы, а больше всего непорядки, возникшие с тех пор, как люди из хороших
родов перестали сидеть
в настоятелях обители Всемилостивого Спаса, а
в монахи начали поступать лишь поповичи да отчасти крестьяне, отъем населенных не одною тысячью крестьян имений — довели строенье князя Хабарова до оскуденья; затем
в продолжение многих десятков лет следовал длинный ряд игумнов из поповичей, как всегда и повсюду, мало радевших о монастырских пользах и много о собственной мамоне и кармане.
Прежде, когда Княж-Хабаровым монастырем правили люди из хороших
родов, призревалось
в нем до сотни на войне раненных и увечных, была устроена обширная больница не только для монахов, но и для пришлых, а
в станноприимном доме по неделям получали приют и даровую пищу странники и богомольцы, было
в монастыре и училище для поселянских детей.
— Тайна, от веков сокровенная, избрáнным только открыта, — строгим, не допускающим противоречия голосом, садясь на диван, проговорила Варенька. — Тайну от веков и
родов сокровенную, ныне же одним святым только открытую, которым восхотел Бог показать, сколь велико богатство славы его, сокрытое от язычников
в тайне сей. Поняла?
В досаде на Марью Ивановну и даже на Дуню,
в досаде на Дарью Сергевну, даже на самого себя, пошел Марко Данилыч хозяйство осматривать. А у самого сердце так и кипит… Ох, узнать бы обо всем повернее! И ежели есть правда
в речах Дарьи Сергевны да попадись ему
в руки Марья Ивановна, не посмотрел бы, что она знатного
роду, генеральская дочь — такую бы ческу задал, что своих не узнала бы… И теперь уж руки чешутся.
На всякий случай Патап Максимыч отложил, сколько надо, денег ради умягчения консисторских сердец, на случай, ежели б свибловский поп Сушило подал заявление, что, дескать, повенчанный им
в церкви купец Василий Борисов купно со своим тестем, торгующим по свидетельству первого
рода крестьянином Патапом Максимовым Чапуриным, главнейшим коноводом зловредного раскола, окрестили новорожденного младенца
в доме означенного Чапурина
в не дозволенной правительством моленной при действии тайно проживающего при городецкой часовне беглого священника Иоанна Бенажавского.
Смолоду
в любви и дружестве меж собой жили, из одного села были
родом,
в один год сданы
в рекруты,
в одном полку служили и, получивши «чистую», поселились на родине
в келье, ставленной возле келейного ряда на бобыльских задворках.
Обе манатейные, обе постригались
в Касимове, обе вместе со слепой матерью Крискентией поселились
в убогой келье, уцелевшей от упраздненной пустыни, и стали жить возле гробницы игуменьи Аграфены из боярского
рода Глебовых, почитаемой
в окрестности святою и блаженною.
После того и хозяева и гости, напившись чаю и покушав праздничного пирога, со всякого
рода прибавленьицами, пошли
в сад, где уж были накрыты столы для угощенья крестьян.
Опытный
в делах подобного
рода, петербургский чиновник, войдя
в шарпанскую моленную, приказал затушить все свечи. Когда приказание его было исполнено, свет лампады, стоявшей пред образом Казанской Богородицы, обозначился. Взяв его на руки, обратился он к игуменье и немногим бывшим
в часовне старицам со словами...