Неточные совпадения
Безмужняя вдовица как сказала, так и сделала — заменила она Дуне родную мать, всю
любовь непорочного сердца перенесла на дочку незабвенной подруги, вся жизнь ее
в Дуне была…
Ради милой девочки покинула она жизнь христовой невесты, горячей
любовью, материнскими ласками, деннонощными заботами о сиротке наполнились ее дни, но не нарушила Дарья Сергевна строгого поста, не умалила теплых молитв перед Господом об упокоении души погибшего
в море раба Божия Мокея.
Ему, воспитанному
в страхе Божием, было с раннего младенчества внушено беззаветное уваженье к дедовским обычаям,
любовь к родине безграничная, честность ничем не колебимая, милосердие ко всякому бедному и несчастному.
Канонница из Иргиза, что при моленной жила, тоже решила себя на смиренномудрое долготерпение
в доме Федора Меркулыча, что сделала не из
любви ко птенчику сиротке, а за то, что ругатель-хозяин
в обитель ее такие суммы отваливал, что игуменья и соборные старицы, бывало, строго-настрого наказывают каноннице: «Вся претерпи, всяко озлобление любовию покрой, а меркуловского дома покинуть не моги, велия бо из него благостыня неоскудно истекает на нашу честну́ю обитель».
Вот, сидя возле него, нежно смотрит она ему
в очи, играет кудрями, треплет по румяной щеке и целует… Едва переводя дух, шепчет он ей о
любви, шепчет страстные моленья; но чуть резкий порыв, чуть смелое движенье — хлоп по лбу ладонью, и была такова.
Идет да идет Петр Степаныч, думы свои думая. Фленушка из мыслей у него не выходит. Трепетанье минувшей
любви в пораженном нежданным известием сердце. Горит голова, туманится
в глазах, по телу дрожь пробегает.
Изнывала Дуня
в одиночестве, с тех пор как проснулось ее сердце и неясной, еще не вполне сознаваемой
любовью впервые встрепенулось.
Взглянул он тут на нее. Облокотясь на правую руку, склонив головку, тихим взором смотрела она на него. И показалось ему, что целое небо
любви сияет
в лучезарных очах девушки. Хотел что-то сказать — не может, не смеет.
Так раздумывает сам с собой, идучи из обители Бояркиных, Петр Степаныч… Старая
любовь долго помнится, крепче новой на сердце она держится: побледнел
в его памяти кроткий, миловидный образ Дуни Смолокуровой, а Фленушки, бойкой, пылкой, веселой Фленушки с мыслей согнать нельзя… Вспоминаются ночные беседы
в перелеске, вспоминаются горячие ее поцелуи, вспоминаются жаркие ее объятия… «Ох, было, было времечко!..» — думает он.
— Что ж? — покачав печально головою, сказала Манефа. — Не раз я тебе говорила втайне — воли с тебя не снимаю… Втайне!.. Нет, не то я хотела сказать — из
любви к тебе, какой и понять ты не можешь, буду, пожалуй, и на разлуку согласна… Иди… Но тогда уж нам с тобой
в здешнем мире не видеться…
— Ах ты, Фленушка, Фленушка! — взволнованным голосом сказала Манефа. — Вижу, что у тебя на душе теперь… Две
любви в ней борются… Знаю, как это тяжело. Ох, как тяжело!.. Бедная ты моя!.. Бедная!..
Когда обе воротились из часовни, Фленушка села у ног матери, крепко обняла ее колени и, радостно глядя ей
в очи, все про себя рассказала. Поведала родной свое горе сердечное, свою кручину великую, свою
любовь к Петру Степанычу.
Зачнет он, бывало, мне про
любовь свою рассказывать, зачнет меня уговаривать, бежала бы я с ним, повенчалась бы, а я будто согласье даю, а сама потом
в глаза ему насмеюсь.
— Здравствуй, Фленушка! — радостно вскликнул он.
В голосе его слышались и
любовь, и тревога, и смущенье, и душевная скорбь.
А он, все мечтая, на окна глядит, со страстным замираньем сердца помышляя: вот, вот колыхнется
в окне занавеска, вот появится милый образ, вот увидит он цветущую красой невесту… «А как хороша была она тогда! — продолжал мечтать Петр Степаныч. — Горячие лобзанья! Пыл страстной
любви!.. И потом… такая тихая, безответная, безмолвная… Краса-то какая
в разгоревшихся ланитах…»
Распахнулась там занавеска… «Проснулась, встает моя дорогая… — думает Петр Степаныч. — Спроважу Ермила, к ней пойду… Пущай их там постригают!.. А мы?.. Насладимся
любовью и все
в мире забудем. Пускай их
в часовне поют! Мы с нею
в блаженстве утонем… Какая ножка у нее, какая…»
— Придумать не могу, чем мы ему не угодили, — обиженным голосом говорила она. — Кажись бы, опричь ласки да привета от нас ничего он не видел, обо всякую пору были ему рады, а он хоть бы плюнул на прощанье… Вот и выходит, что своего спасиба не жалей, а чужого и ждать не смей… Вот тебе и благодарность за
любовь да за ласки… Ну да Господь с ним, вольному воля, ходячему путь, нам не
в убыток, что ни с того ни с сего отшатился от нас. Ни сладко, ни горько, ни солоно, ни кисло… А все-таки обидно…
— Люди богохульно зовут эту греховную страсть именем того блаженства, выше и святее которого нет ничего ни на земле, ни
в небесах. Пагубную страсть, порождаемую врагом Божиим, называют они священным именем —
любовь.
Счастья никогда
в той
любви не бывает.
— Небесная, мой друг, святая, чистая, непорочная… От Бога она идет, ангелами к нам на землю приносится, — восторженно говорила Марья Ивановна. —
В той
любви высочайшее блаженство, то самое блаженство, каким чистые души
в раю наслаждаются. То
любовь таинственная,
любовь бесстрастная… Ни описать ее, ни рассказать об ней невозможно словами человеческими… Счастлив тот, кому она
в удел достается.
Нет счастья
в земной
любви.
Знайте, моя милая, и навсегда сохраните
в памяти слова мои: девственность сближает нас с ангелами, с самим даже Богом, а земная страстная
любовь, особенно брачная жизнь, равняет с бессловесными скотами.
Обладая этой чистотой для достижения блаженства небесной
любви, надо умерщвлять
в себе все помыслы, все желания, все хотенья телесные и душевные…
И пойдет пытливый ум блуждать из стороны
в сторону, кидаться из одной крайности
в другую, а все-таки не найдет того, чего ищет, все-таки не услышит ни от кого растворенного
любовью живого, разумного слова…
Это был сухой аскет, все человеческое было ему чуждо, никогда
любовь не озаряла его загрубевшего сердца, оттого злоба и свила
в нем гнездо свое.
— С вами-то? — воскликнул Смолокуров. — Да не то что
в Фатьянку, хоть на край света… Опричь добра, Дуня от вас ничего не может набраться… Навсегда вам благодарен останусь, милостивая, добрая барышня, за вашу
любовь. За счастье почту, ежели Дунюшка при вас будет неотлучно…
Как ярый гром из тихого ясного неба грянули эти слова над Марком Данилычем. Сразу слова не мог сказать. Встрепенулось было сердце радостью при вести, что давно оплаканный и позабытый уж брат оказался
в живых, мелькнула
в памяти и тесная дружба и беззаветная
любовь к нему во дни молодости, но тотчас же налетела хмарая мрачная дума: «Половину достатков придется отдать!.. Дунюшку обездолить!.. Врет Корней!»
Но чуть только взглянет на Дунюшку, ровно искра стрекнет у него
в голове: «Его избавить — ее обездолить!..» Борьба застывшей
любви к брату с горячей
любовью к дочери совсем одолела его.
В Дуниной комнате Марья Ивановна прилегла на диване.
В самом деле, она чувствовала себя не совсем хорошо. Дуня уселась возле нее на скамеечке и полными
любви взорами уныло глядела на больную наставницу.
—
Любовь житейская ей противна,
в этом я успела настроить ее.
— Не пойдут, — отвечала Варвара Петровна. — Матери у нее нет, только отец. Сама-то я его не знаю, а сестрица Марьюшка довольно знает — прежде он был ихним алымовским крепостным. Старовер. Да это бы ничего — мало ль староверов на праведном пути пребывает, — человек-от не такой, чтобы к Божьим людям подходил. Ему Бог — карман, вера
в наживе. Стропотен и к тому же и лют. Страхом и бичом подвластными правит. И ни к кому, опричь дочери,
любви нет у него.
Случилось ей прогостить несколько дней
в одном монастыре у знакомой монахини: там была она окружена такою
любовью и внимательностью, провела время так приятно, что монастырь показался ей раем.
Со страхом и с верой, с надеждой и с
любовью слушай, непорочная дева, мое пречистое слово живое:
в тайну проникай, знамя Божье поднимай, душу духу отдавай!
Недвижно стоит
в величавом покое, светлые взоры с
любовью смотрят на Дуню, проникая
в глубь ее сердца…
А он ищет моей
любви, открывается
в ней…
Самое полное счастье земной
любви ничто перед тем блаженством небесной
любви, что ощущаешь
в себе во время наития святого духа.
И вдруг перед самым тем часом, как должна она разорвать навсегда сердечные с ним связи, воскресла
в ее душе прежняя
любовь.
А Петр Степаныч ровно живой стоит перед ней. Вьются темно-русые кудри, пышет страстью лицо, горят
любовью искрометные очи, гордо, отважно смотрит он на Дуню; а гул чтения
в сионской горнице кажется ей страстным напевом...
— Грех ее осуждать, Михайло Васильич, — вступилась Аграфена Петровна. — Нешто знала она, что будет впереди? Ежели б знала, не так бы дело повела… Из
любви все делала, и потому не взыщутся ее грехи.
В Писании-то что сказано?.. Сказано, что
любовь много грехов покрывает. Даст Богу ответ один Алексей.
На секты пошли оттого делиться, на толки да на согласы, и не стало
в старообрядстве ни
любви, ни единенья…
Петр Степаныч, пробудивший было
в Дуне дремавшее чувство
любви, из памяти вон.
Полна теперь она воскресшею
любовью к отцу и мечтаньями о Петре Степаныче, не о том Петре Степаныче, что
в бестелесном образе сейчас являлся перед ней, а о том человеке плоти и крови, чьи искрометные взоры когда-то бывали устремлены на нее и заставляли замирать ее сердце… Не могла она говорить…
Встрепенулось
в Дунином сердце дремавшее до тех пор неизведанное еще чувство
любви — весь мир показался ей краше и веселее, и почувствовала она, что сама стала добрее ко всем и ласковее.
И вдруг этот человек добра и правды — обманул. Разбил, растерзал сердце девушки, погасил
в нем первое чувство
любви… Ни слова никому не сказала Дуня о такой сердечной обиде. И Груне не сказала — гордость не дозволяла, самолюбие не позволяло.
Только что успела Дуня открыть тайну
любви своей Аграфене Петровне, вдруг слышит, как
в смежной комнате Дарья Сергевна рассказывает Марку Данилычу, что Петр Степаныч, собравшись наскоро, уехал за Волгу.
Величавой походкой вошла Марья Ивановна. Безграничная
любовь и нежная заботливость отражались
в голубых ее глазах и во всем ее еще прекрасном, хоть и сильно изможденном лице. Протянула она руки, привлекла Дуню
в объятья и нежно ее поцеловала.
Как много искусившийся
в житейском опыте седовласый старец, говорю теперь вам, едва вступающей
в жизнь, говорю из бескорыстной
любви и сердечного соболезнованья.
«Я покину их, покину и веру ихнюю, отброшу их, — думает она, — но тайну духовного супружества мне хочется узнать… Нежная
любовь, невыразимое словами счастье
в здешней жизни и
в будущей! Не останусь я с ними, но эту тайну вынесу из корабля и к другому применю ее, кто полюбит меня сердцем и душою».
Молю же вас и слезно прошу подвизаться
в делах христианского милосердия и украшать душу свою посильною милостынею и иными плодами
любви евангельской; паче же всего хранить чистоту душевную и телесную.
Подай нам о себе весточку, добрая, милая моя Дуня, как ты поживаешь
в новом своем положении, а главное, останешься ли верна тому, куда была приведена безграничною к тебе
любовью тетеньки Марьи Ивановны.