Неточные совпадения
С
краю исстари славных лесов Муромских,
в лесу Салавирском, что раскинулся по раздолью меж Сережей и Тешей,
в деревушке Родяковой, что стоит под самым почти Муромом, тому назад лет семьдесят, а может и больше, жил-поживал бедный смолокур и потом «темный богач» Данило Клементьев.
Краем уха слушала россказни мастерицы про учьбу́ ребятишек, неохотно отвечала ей на укоры, что держит Дуняшу не по старинным обычаям, но, когда сказала она, что Ольга Панфиловна срамит ее на базаре, как бы застыла на месте, слова не могла ответить… «
В трубы трубят,
в трубы трубят!» — думалось ей, и, когда мастерица оставила ее одну, из-за густых ресниц ее вдруг полилися горькие слезы.
Вверху небосклона появились ясные, сероватые облака с нежно-серебристыми
краями и над сверкающей золотистыми огнями и багровым отблеском рекой стали недвижно
в бездонной лазури…
Краем уха не слушая юркого, торопливого еврейчика, с жаром уверявшего, что «его благородия гасшпадина капитана немá», Марко Данилыч степенно прошел
в канцелярию, где до десятка мрачных, с жадными взорами, вольнонаемных писцов перебирали бумаги, стучали на счетах и что-то записывали
в просаленные насквозь толстые книги.
— Какое же
в новом тарифе может быть касательство до тюленьего жира? Не из чужих
краев его везут; свое добро, российское.
Лет шестьдесят тому, когда ставили ярманку возле Нижнего, строитель ее, ни словечка по-русски не разумевший, а народных обычаев и вовсе не знавший, пожелал, чтоб ярманочные дела на новом месте пошли на ту же стать, на какую они
в чужих
краях идут.
Дом же господарский, гнездо свое семейное свил Зиновий Алексеич чуть не на самом
краю так называемых Гор,
в раскинувшемся привольно по правому берегу Волги, красиво обстроенном Вольске.
— Нельзя же без векселей, — нахмурясь, промолвил Марко Данилыч. — На векселях вся коммерция зиждется… Как без векселей?..
В чужих
краях, сказывают, у немцев, аль у других там каких народов, вся торговля, слышь, на векселях идет.
Вдали
край небосклона засверкал тысячами искр; это зажглись огни
в фонарях, это огни заблистали
в неисчетных зданиях ярманки.
— К нам, честные матери, милости просим, — молвил Петр Андреич Сушилин. — На хлебный караван на Софроновской пристани пожалуйте.
В третьей барже от нижнего
края проживанье имеем. Всякий дорогу укажет, спросите только Сушилина. Не оставьте своим посещеньем, сделайте милость.
— Значит, сироту красть? Погони не чаешь… Дело!.. Можем и
в том постараться… Останетесь много довольны… Кони — угар. Стрижена девка косы не поспеет заплесть, как мы с тобой на
край света угоним… Закладывать, что ли, а может, перекусить чего не
в угоду ли? Молочка похлебать с ситненьким не
в охотку ли?.. Яичницу глазунью не велеть ли бабам состряпать? Солнышко вон уж куда поднялось — мы-то давно уж позавтракали.
От
края до
края Сосновки при каждом из тридцати пяти дворов стояли небольшие прядильни, там и мужчины, и женщины всю зиму и часть лета сасовку пряли, сбывая пряжу
в соседний город канатным заводчикам, особливо Марку Данилычу. Не больно выгодный промысел, а все-таки подсоба малоземельным.
Одному из них, какому-то и телом, и умом жиденькому баричу, ни слова по-русски не знавшему, тщедушный свой век где-то на теплых водах
в чужих
краях изживавшему, доставались и Орехово поле, и Рязановы пожни, и Тимохин бор.
Переливаясь через
край чана, вода светлым потоком течет по долине и выливается
в речку под самой Миршенью.
— С вами-то? — воскликнул Смолокуров. — Да не то что
в Фатьянку, хоть на
край света… Опричь добра, Дуня от вас ничего не может набраться… Навсегда вам благодарен останусь, милостивая, добрая барышня, за вашу любовь. За счастье почту, ежели Дунюшка при вас будет неотлучно…
Почти на самом
краю городка,
в самом укромном, уединенном уголке, стоял обширный деревянный дом, обшитый тесом, выкрашенный дикой краской, с девятью окнами по лицу.
И дом, и надворные строенья были построены из хорошего леса, а это большая редкость
в том
краю.
Марья Ивановна, фатьянская-то помещица, обещала ее
в наши
края привезти.
Ты блаженна, преблаженна,
Душа девица смиренна,
Изо всех людей избрáнна!
Ты раскрой свои уста,
Прореки нам чудеса!
Обличи нас обличеньем
И порадуй разрешеньем
Ото всех наших грехов,
Напущенных от врагов!
Не жалей своих трудов —
Духом
в небеса лети,
За нас, бедных, умоли,
Милости нам сотвори!
Смани сокола из рая,
Из небесного из
края,
Духом правым возгласи,
Своим словом нас спаси!
Слышатся громкие крики, задорная брань. Монахини ругаются, и, задыхаясь, неистово хохочет Серафима Ильинишна. Другие кто кричит, кто голосит, кто визжит, кто выкликает, кто выпевает… Ни дать ни взять — шабаш на Лысой горе. Ни Матренушке, ни дворецкому с конторщиком, ни каптенармусу с фельдфебелем не унять через
край расходившихся девок и баб. Не сразу могли понять Варенька с Дуней, что дело идет об Арарате.
В источный голос вопит мать Илария, размахивая четками...
— Верные-праведные из разных мест до него еще поселены были
в том
краю — были тут и орловские, и тамбовские, с Молочных Вод, из саратовских степей, из самой даже Москвы.
Хорошо знала она местность. Выбежав на широкий двор, бросилась было к воротам, но
в зачинавшемся уже рассвете увидала, что там на лавочке сидит караульный…
В сад побежала, там ни души. Она дальше и дальше. Бежит, не переводя духа, и назади сада, вблизи Кириллиной пасеки, перелезает через невысокий плетень, а потом по задам возле длинного ряда крестьянских овинов бежит к попу на
край деревни. На него одного вся надежда ее. Подбежав к дому отца Прохора, она крепко постучалась
в окно.
Первая с
краю изба освещена внутри, и
в ней не лучина горит, а сальные свечи.
Немедля подал он изо всей мочи ясак и зачал колотить
в ворота своей избы, стоявшей на
краю деревни.
Неточные совпадения
Она любила на балконе // Предупреждать зари восход, // Когда на бледном небосклоне // Звезд исчезает хоровод, // И тихо
край земли светлеет, // И, вестник утра, ветер веет, // И всходит постепенно день. // Зимой, когда ночная тень // Полмиром доле обладает, // И доле
в праздной тишине, // При отуманенной луне, // Восток ленивый почивает, //
В привычный час пробуждена // Вставала при свечах она.
Татьяна
в лес; медведь за нею; // Снег рыхлый по колено ей; // То длинный сук ее за шею // Зацепит вдруг, то из ушей // Златые серьги вырвет силой; // То
в хрупком снеге с ножки милой // Увязнет мокрый башмачок; // То выронит она платок; // Поднять ей некогда; боится, // Медведя слышит за собой, // И даже трепетной рукой // Одежды
край поднять стыдится; // Она бежит, он всё вослед, // И сил уже бежать ей нет.
Какие б чувства ни таились // Тогда во мне — теперь их нет: // Они прошли иль изменились… // Мир вам, тревоги прошлых лет! //
В ту пору мне казались нужны // Пустыни, волн
края жемчужны, // И моря шум, и груды скал, // И гордой девы идеал, // И безыменные страданья… // Другие дни, другие сны; // Смирились вы, моей весны // Высокопарные мечтанья, // И
в поэтический бокал // Воды я много подмешал.
Час от часу плененный боле // Красами Ольги молодой, // Владимир сладостной неволе // Предался полною душой. // Он вечно с ней.
В ее покое // Они сидят
в потемках двое; // Они
в саду, рука с рукой, // Гуляют утренней порой; // И что ж? Любовью упоенный, //
В смятенье нежного стыда, // Он только смеет иногда, // Улыбкой Ольги ободренный, // Развитым локоном играть // Иль
край одежды целовать.
Волшебный
край! там
в стары годы, // Сатиры смелый властелин, // Блистал Фонвизин, друг свободы, // И переимчивый Княжнин; // Там Озеров невольны дани // Народных слез, рукоплесканий // С младой Семеновой делил; // Там наш Катенин воскресил // Корнеля гений величавый; // Там вывел колкий Шаховской // Своих комедий шумный рой, // Там и Дидло венчался славой, // Там, там под сению кулис // Младые дни мои неслись.