Неточные совпадения
Невзлюбила она Анисью Терентьевну и, была б ее воля, не пустила б ее на глаза к себе; но Марко Данилыч Красноглазиху жаловал, да и нельзя было идти наперекор обычаям, а по ним
в маленьких городках Анисьи Терентьевны необходимы
в дому, как сметана ко щам, как масло к каше, — радушно принимаются такие всюду и, ежели хозяева люди достаточные да тороватые,
гостят у них подолгу.
У Лещовых
гостей было много, но Дуня никого даже не заметила, но, бывши с отцом
в Петров день на старом своем пепелище,
в обители матушки Манефы, казанского купчика Петра Степаныча Самоквасова маленько заприметила.
— Так вы заходите же к нам, когда удосужитесь… Посидим, покалякаем. Оченно будем рады, — провожая
гостя, говорил Марко Данилыч. — По ярманке бы вместе когда погуляли, Зиновья Алексеича
в компанию прихватили бы… Милости просим, мы люди простые, и жалуйте к нам попросту, без чинов.
Только что вышли
гости, показался
в передней Василий Фадеев. Разрядился он
в длиннополую сибирку тонкого синего сукна, с мелкими борами назади, на шею повязал красный шелковый платок с голубыми разводами, вздел зеленые замшевые перчатки,
в одной руке пуховую шляпу держит,
в другой «лепортицу». Ровно гусь, вытянул он из двери длинную шею свою, зорко, но робко поглядывая на хозяина, пока Марко Данилыч не сказал ему...
— Покорно вас благодарю. Вовеки не забуду вашей послуги… Завсегда по всяким делам буду вашим готовым услужником. Жалуй к нам, Митень… Ох, бишь, Дмитрий Петрович… Жалуйте, сударь, к нам, пожалуйста… На Нижнем базаре у Бубнова
в гостинице остановились, седьмой, восьмой да девятый номера… Жалуй когда чайку откушать, побеседовать… У нас же теперь каждый день
гости — Доронины из Вольска
в той же гостинице пристали, Самоквасов Петр Степаныч…
— Просим милости, — радушно ответил Доронин. — Дорогим
гостям завсегда рады: рано ли, поздно ли, и
в полночь и за полночь… Чайку чашечку!
Плакала потихоньку и Татьяна Андревна, хоть и громко ворчали на нее рогожские матери, но Зиновий Алексеич не внял тому, нанял учительницу, обучила б скорей дочерей танцевать, накупил им самых модных нарядов и чуть не каждый день стал возить их
в театры,
в концерты и по
гостям, ежели знал, что танцев там не будет.
Зиновьи раз только
в году бывают — всем знакомым, кто
в святцы поглядывает, было известно, что их поволжский
гость в тот день именинник…
Меж тем
в гостиной на особый столик закуску поставили, и Зиновий Алексеич, взяв
гостя под руку, подвел к ней и молвил...
Раз перед Троицей Федору Меркулычу прихворнулось;
гостил на пиру, на беседе, покушал ботвиньи да жирной кулебяки, грибков
в сметане сковородку-другую уплел да жареного поросеночка с гречневой кашей.
— Молоденьки еще, сударь, про такие важнейшие, можно сказать, дела таким родом толковать, — насупившись, кинул сердитое слово Марко Данилыч и даже
в сторону отворотился от дорогого
гостя.
— Комаровскую. Казначея у матери Манефы, — отвечал Самоквасов. —
В Петров день, как мы с вами там
гостили, ее дома не было,
в Питер, слышь, ездила.
— Не
в том ее горе, Марко Данилыч, — сказал на то Петр Степаныч. — К выгонке из скитов мать Манефа давно приготовилась, задолго она знала, что этой беды им не избыть. И домá для того
в городе приторговала, и, ежели не забыли, она тогда
в Петров-от день, как мы у нее
гостили, на ихнем соборе других игумений и стариц соглашала, чтоб заранее к выгонке готовились… Нет, это хоть и горе ей, да горе жданное, ведомое, напредки́ знамое. А вот как нежданная-то беда приключилася, так ей стало не
в пример горчее.
Минул час обеда, и загремела музыка, по трактирам запели хоры московских песенников родные песни; бешено заголосили и завизжали цыгане, на разные лады повели заморские песни шведки, тирольки и разодетые
в пух и прах арфистки, щедро рассыпая заманчивые улыбки каждому «
гостю», особенно восточным человекам.
Развалившись
в мягких, обитых малиновым бархатом креслах, после плотного обеда и доброй выпивки отдыхает Илья Авксентьич. Возле него стоит столик, а на нем стакан чаю и пачка заклеенных пакетов. Сидит Сырохватов, слушает разговоры
гостей, а сам пальцами барабанит по пакетам. А сам ни словечка.
Стали высказывать матерям свое участье и другие
гости: здоровенный, ростом
в косую сажень, непомерной силищи, Яков Панкратьич Столетов, туляк, приехавший с самоварами, подсвечниками, паникадилами и другим скобяным товаром; приземистый, худенький, седой старичок из Коломны Петр Андреяныч Сушилин — восемь барж с хлебом у него на Софроновской было, и толстый казанский купчина с длинной, широкой, во всю богатырскую грудь, седой бородой, оптовый торговец сафьяном Дмитрий Иваныч Насекин.
— Как, матушка, не вырасти, года такие. Старое-то старится, молодое растет, — с лаской молвил
в ответ Смолокуров. — А мы и у вас маленько
погостили на старом Дунюшкином пепелище… Вас-то, матушка, только не захватили.
— А у нас-то
в обители, Марко Данилыч, какое дело сделалось, — начала,
в свою очередь, жалобиться мать Таисея. — Помните, как на Петров-от день
гостили вы у нас
в Комарове, Самоквасов Петр Степаныч да панковский приказчик Семен Петрович были у нас?
— Здесь ведь Грунюшка-то, — ответила ей мать Таифа. — Вечером мы с ней повстречались.
В лавку к себе зазвала,
погостила я маленько у них.
В Успеньев день, поутру, Дмитрий Петрович пришел к Дорониным с праздником и разговеньем. Дома случился Зиновий Алексеич и
гостю был рад. Чай, как водится, подали; Татьяна Андревна со старшей дочерью вышла, Наташа не показалась, сказала матери, что голова у ней отчего-то разболелась. Ни слова не ответила на то Татьяна Андревна, хоть и заметила, что Наташина хворь была притворная, напущенная.
— Старуха! — молвил жене Зиновий Алексеич. — Никак я обмолвился?.. Никак проболтался?.. Наш-от
гость дорогой, пожалуй, теперь догадался. Не сказать ли уж ему всю правду, всю истинную? Друг ведь он, приятель Никитушке-то. Почитай-ка, что пишет он про него… Все едино, что братья… Ась?.. Как, супруга ты моя благоверная,
в таком разе мне присоветуешь?
— Милости просим, милости просим! Хоть всю осень
гости́, хоть зимы прихвати — будем радехоньки, — говорил Сурмин вылезавшему из тележки Самоквасову. — Андрей, — обратился он к старшему сыну, — вели своей хозяйке светелку для
гостя прибрать, а Наталье молви, самовар бы ставила да чай
в мастерской собрала бы. Милости просим, Петр Степаныч, пожалуйте, ваше степенство, а ты, Сережа, тащи
в светелку чемодан, — приказывал другому сыну Ермило Матвеич.
В ту мастерскую всякого рода ремесл ввел
гостя Сурмин.
Напившись чаю, Ермило Матвеич проводил
гостя в приготовленную светелку, что была над мастерской, и, наказав старшей снохе сготовить хороший обед, пошел бондарничать.
— Хоша бы насчет племянненки — конечно, не жила она
в обители,
погостить лишь на краткое время приехала, и выкрали ее не из кельи, а на гулянке, опять же и всю эту самокрутку сам родитель для дурацкой, прости Господи, потехи своей состряпал…
—
Гости на ту пору у него случились, — отвечал Петр Степаныч. — Съезд большой был: министры, сенаторы, генералы.
В карты с ними играл, невозможно ему было со мной говорить.
— На глаза не пущает меня, — ответил Петр Степаныч. — Признаться, оттого больше и уехал я из Казани;
в тягость стало жить
в одном с ним дому… А на квартиру съехать, роду нашему будет зазорно. Оттого странствую —
в Петербурге пожил,
в Москве
погостил, у Макарья, теперь вот ваши места посетить вздумал.
Сели за стол. Никитину строго-настрого приказано было состряпать такой обед, какой только у исправника
в его именины он готовит. И Никитин
в грязь лицом себя не ударил. Воздáл Петр Степаныч честь стряпне его. Куриный взварец, подовые пироги, солонина под хреном и сметаной, печеная репа со сливочным маслом, жареные рябчики и какой-то вкусный сладкий пирог с голодухи очень понравились Самоквасову. И много тем довольны остались Феклист с хозяюшкой и сам Никитин, получивший от
гостя рублевку.
— Это хорошо, — молвил Самоквасов, входя
в дом Феклиста. А там Федоровна, сидя за самоваром, давно уж ждала и мужа, и
гостя.
С первого же слова узнав, что покупает он товар на чистые деньги, Тимофей Гордеич Самоквасов посмотрел на Дмитрия Петровича ласково и дружелюбно, отложил расчеты и попросил
гостя наверх
в палатку пожаловать.
Старался развлечь Дунины думы забавами,
гостей сзывал,
в театр ее возил, ничто не помогло, ничто не могло рассеять тайной ее кручины…
Войдя
в избу и поставив жбан на стряпной поставец, тетка Арина сотворила перед иконами семипоклонный начáл. Клала крест по писаному, поклоны вела по наученному, потом приезжему
гостю низехонько поклонилась и с ласковой ужимкой примолвила...
Миршенцы, пообедавши, все поголовно, опричь разве старых старух, вырядятся
в праздничную одежду и спешно выходят на подугорье
гостей встречать.
— Как же было не заехать-то? — сказала Марья Ивановна. — Я так люблю вашу Дунюшку, что никак не могла утерпеть, чтобы с ней не повидаться… А
погостивши у братьев, может быть, и совсем
в Фатьянку на житье перееду. Я там и домик уж себе построила, и душ двадцать пять крестьян туда перевела.
— Эти книги нельзя читать как попало. Надо знать, какую после какой читать, — сказала Марья Ивановна. — Иначе все
в голове может перепутаться. Ну да я тебе растолкую, чего не понимаешь… Нарочно для того подольше у вас
погощу.
— Голубушка!.. Марья Ивановна!.. — радостно вскрикнула Дуня. —
Погостите подольше!.. Вы мне свет и радость! При вас я ровно из забытья вышла, ровно из мертвых встала… А без вас и день
в тоске, и ночь
в тоске — не глядела бы на вольный свет…
Так вы бы, пока не устроились
в Фатьянке,
погостили у нас…
— Как же это сделать? —
в раздумье сказала Марья Ивановна. — Разве вот что… Отпустит ли тебя Марко Данилыч
погостить ко мне ну хоть на месяц, хоть на три недели?.. Я бы тебе показала.
— Дико будет ей, непривычно, — глубоко вздохнувши, промолвил Марко Данилыч. — Господский дом — совсем иное дело, чем наше житье. Из головы у меня этого не выйдет. Съедутся, например, к вашим братцам
гости, а она на таких людях не бывала. Тяжело будет и совестно станет мешаться,
в ответах путаться. Какое уж тут веселье?
Помните, как
в прошлом году я под осень
гостила у вас, про нее тогда я вам сказывала, что как скоро заговорила я с ней, едва открывая «тайну», дух на нее накатил — вся задрожала, затрепетала, как голубь, глаза загорелись, и без чувств упала она ко мне на руки.
А теперь, как
гостила у них, каждый почти день бывала она
в восторге, так и трясет ее всю: судороги, истерика, пена у рта.
— Ладно, — ответил матрос. — Рад
гостить у тебя, Пахомушка, рад и побеседовать, духом святым с тобой, духовный братец, утешиться. А теперь пойдем-ка
в келью да потолкуем, сколько Господь нам беседы пошлет.
Введя
гостя в келью, Фуркасов накрыл стол скатерткой, поставил на нее деревянную чашку с медом, горшок молока да белый ровно снег папушник. Затем стал просить
гостя преломить хлеб и, чем Господь послал, потрапезовать.
Строинский стал ежедневным и больше всех любимым
гостем генерала, а когда старик попался, Дмитрию Осипычу опять, как и
в Бендерах, посчастливилось.
Приехал к Кисловым Пахом и, не входя
в дом, отпряг лошадку, поставил ее
в конюшню, задал корму, втащил таратайку
в сарай и только тогда пошел
в горницы. Вообще он распоряжался у Кисловых, как у себя дома. И Степана Алексеича и Катеньку нашел он
в спальне у больной и вошел туда без доклада. Все обрадовались, сама больная издала какие-то радостные звуки, весело поглядывая на
гостя.
— Родитель нашей гостейки по соседству с Фатьянкой живет, — продолжал Пахом. — Оттого и знакомство у него с Марьюшкой, оттого и отпустил он дочку с ней
в Луповицы
погостить. Кажись, скоро ее «приводить» станут.
— Нет, друг, нет… Уж извини… Этого я сделать никак не могу. Хоть монастырь наш и убогий, а без хлеба без соли из него не уходят. Обедня на исходе, отпоют, и тотчас за трапезу. Утешай
гостя, отец Анатолий, угости хорошенько его, потчуй скудным нашим брашном. Да мне ж надо к господам письмецо написать… Да вели, отец Анатолий, Софрония-то одеть: свитку бы дали ему чистую, подрясник, рясу, чоботы какие-нибудь. Не годится
в господском доме
в таком развращении быть.
Скати, батюшка, скати,
Скати,
гость дорогой,
Во чертог свой золотой,
В души праведные,
В сердца пламенные.
Эй, кто пиво варил? Эй, кто затирал?
Варил пивушко сам Бог, затирал святый дух.
Сама матушка сливала, с Богом вкупе пребывала,
Святы ангелы носили, херувимы разносили,
Херувимы разносили, архангелы подносили…
Скажи, батюшка родной, скажи,
гость дорогой,
Отчего пиво не пьяно? Али
гостю мы не рады?
На святом кругу гулять, света Бога прославлять,
Рады, батюшка родной, рады,
гость дорогой,
В золоту трубу трубить,
в живогласну возносить.
А потому или я сам приеду за тобой, или Дарью Сергевну с Корнеем пришлю, а не то с Васильем Фадеевым, чтобы доставили тебя домой
в сохранности, ежель Марья Ивановна заблагорассудит долго
гостить у сродников.