Неточные совпадения
В стары годы на Горах
росли леса кондовые, местами досель они уцелели, больше по тем местам, где чуваши́, черемиса да мордва живут. Любят те племена леса дремучие да рощи темные, ни один из них без ну́жды деревцá не тронет; рони́ть лес без пути, по-ихнему, грех великий, по старинному их закону: лес — жилище богов. Лес истреблять — Божество оскорблять, его дом разорять, кару на себя накликать. Так думает мордвин, так думают и черемис, и чувашин.
Богатства
росли с каждым годом — десяти лет после братниной смерти не минуло, а Марка Данилыча стали уж считать
в миллионе, и загремело по Волге имя его.
Но разбойники по местам не пошли, толпа
росла, и вскоре почти вся палуба покрылась рабочими. Гомон поднялся страшный. По всему каравану рабочие других хозяев выбегали на палубы смотреть да слушать, что деется на смолокуровских баржах. Плывшие мимо избылецкие лодки с малиной и смородиной остановились на речном стрежне, а сидевшие
в них бабы с любопытством смотрели на шумевших рабочих.
— С покойным его родителем мы больше тридцати годов хлеб-соль важивали,
в приятельстве были… — продолжал Зиновий Алексеич. — На моих глазах Никитушка и
вырос. Жалко тоже!.. А уж добрый какой да разумный.
Вырастил их Алексей Степаныч
в страхе Господнем, дочку выдал замуж
в Саратов за хлебного торговца, сына на богатой сиротке женил.
Зиновий Алексеич
рос под неусыпными, денно-нощными заботами матери. Отцу некогда было заниматься детьми: то и дело
в отлучках бывал. Только у него об них и было заботы, чтоб, возвращаясь из какой-нибудь поездки, привезти гостинцев: из одежи чего-нибудь да игрушек и лакомств. Мать Зиновья Алексеича женщина была добрая, кроткая, богомольная; всю душу положила она
в деток. И вылился
в них весь нрав разумной матери.
С раннего детства Лиза с Наташей на полной свободе
росли, не видывали они сурового взгляда родительского, оттого и не таились ни
в чем пред отцом-матерью.
Словом сказать,
выросли Лиза с Наташей
в строгой простоте коренной русской жизни, не испорченной ни чуждыми быту нашему верованиями, ни противными складу русского ума иноземными новшествами, ни доморощенным тупым суеверием, все порицающим, все отрицающим, о чем не ведали отцы и деды, о чем не писано
в старых книгах.
Бо́йки и резвы
в своем Вольске они
выросли, а теперь сидят себе да помалкивают, боясь слово сказать, сохрани Бог не осмеяли бы, а у самих сердце так и щемит, так и ноет — расплакаться, так
в ту же пору…
Вырос Микитушка на руках двух нянек, безответных старушек; за душевный подвиг они себе поставили претерпеть все невзгоды и ругательства хозяина ради «маленького птенчика, ради сироты, ни
в чем не повинного».
Рос мальчик
в полном одиночестве.
«Что ж, — думает он, — дочь — чужое сокровище,
расти ее, береги, учи разуму, а потом, рано ли, поздно ли,
в чужи люди отдай!..»
— Как, матушка, не
вырасти, года такие. Старое-то старится, молодое
растет, — с лаской молвил
в ответ Смолокуров. — А мы и у вас маленько погостили на старом Дунюшкином пепелище… Вас-то, матушка, только не захватили.
— Не я, Петя, пью, — заговорила она с отчаяньем
в голосе. — Горе мое пьет!.. Тоска тоскучая напала на меня, нашла со всего света вольного… Эх ты, Петя мой, Петенька!.. Беды меня поро́дили, горе горенское выкормило, злая кручинушка
вырастила… Ничего-то ты не знаешь, мил сердечный друг!
Родила меня кручина,
Горе выкормило,
Беды
вырастили,
И спозналась я, несчастная,
С тоскою да с печалью…
С ними век мне вековать,
Счастья
в жизни не видать.
Почти до свету оставались они
в перелеске. Пала
роса, поднялись едва проглядные туманы…
Уж и быть ли, не быть ли беде?
Уж
расти ль
в огороде лебеде?..
Глядит Герасим на дом родительский: набок скривился, крыша сгнила, заместо стекол
в окнах грязные тряпицы, расписанные когда-то красками ставни оторваны, на улице перед воротами травка-муравка
растет, значит, ворота не растворяются.
Растила я тебя, ненаглядная, учила всему доброму, на твою пользу душевную, положила
в тебя сердце свое, свет очей моих!..
Сама-то ведь я тоже за Волгой
в скитах
росла, сподобил там меня Господь грамоте.
— Ей-Богу, — продолжал свои глумленья развеселившийся Патап Максимыч. — А вот мы, отобедавши,
в игуменьи тебя поставим. У канонницы иночество напрокат возьмем и как следует обрядим тебя… Бородишку-то платком завяжем, невеличка
выросла, упрятать можно…
— Как же это? — вскликнула Аграфена Петровна. — Да ведь она души не чаяла
в Марье Гавриловне.
В огонь и
в воду была готова идти за нее. Еще махонькой взяла ее Марья Гавриловна на свое попеченье,
вырастила, воспитала, любила, как дочь родную! Говорила, что по смерти половину именья откажет ей. И вдруг такое дело!.. Господи! Господи!.. Что ж это такое?.. Да как решилась она?
Съели кашу и, не выходя из-за стола, за попойку принялись. Женщины пошли
в задние горницы, а мужчины расселись вокруг самовара пунши распивать. Пили за все и про все, чтобы умником
рос Захарушка, чтобы дал ему здоровья Господь, продлил бы ему веку на сто годов, чтоб во всю жизнь было у него столько добра
в дому́, сколько
в Москве на торгу́, был бы на ногу лего́к да ходо́к, чтобы всякая работа спорилась у него
в руках.
— Земля холодная, неродимая, к тому ж все лето туманы стоят да холодные
росы падают. На что яблоки, и те не родятся. Не раз пытался я того, другого развести, денег не жалел, а не добился ни до чего. Вот ваши места так истинно благодать Господня. Чего только нет? Ехал я сюда на пароходе, глядел на ваши береговые горы: все-то вишенье, все-то яблони да разные ягодные кусты. А у нас весь свой век просиди
в лесах да не побывай на горах, ни за что не поймешь, какова на земле Божья благодать бывает.
С каждым годом уверенность
в осуществление «благодатного царства араратского»
росла, а между тем хлысты стали сливаться с молоканами, отвергающими церковь и всю ее обрядность.
После разговора с Варенькой сомненья
в правоте новой веры
растут с каждой минутой… «Как же это, — все думает она, — одно — для знающих Бема и Сен-Мартена, другое — для не читавших их?..
— Конечно, можно, — сказала Дарья Сергевна. — Да с домом-то как же расстаться? Дунюшка родилась ведь
в нем,
в нем и
выросла, и радости
в нем видела, и горя пришлось дождаться… Тяжело ей будет, Патап Максимыч, с родительским домком расставаться, ой как тяжело.
Смотрит Василий Борисыч на Лизавету Трофимовну — такая она беленькая, такая чистенькая и миловидная, что другие девушки перед ней уроды уродами. И приемы у отецкой дочери не те, что у тех, и все обхожденье, — с первого же взгляда видно, что не
в избе она
росла, не
в деревне заневестилась. Руки нежные, не как у деревенских чупах, тотчас видно, что никогда Лизаветины руки черной работой не бывали огрублены.
Хоть и
выросла Лизавета
в благочестивых скитах, хоть и обучалась у матери Глафиры Божественному, а только что вышла из обители, скорехонько обыкла и к мирским песням и к той пляске, что
в скитах зовется бесовскою.
По всем делам то и дело
в отлучках бывал, и я одна
растила твою племянницу.
Неточные совпадения
И там же надписью печальной // Отца и матери,
в слезах, // Почтил он прах патриархальный… // Увы! на жизненных браздах // Мгновенной жатвой поколенья, // По тайной воле провиденья, // Восходят, зреют и падут; // Другие им вослед идут… // Так наше ветреное племя //
Растет, волнуется, кипит // И к гробу прадедов теснит. // Придет, придет и наше время, // И наши внуки
в добрый час // Из мира вытеснят и нас!
Блажен избравший себе из всех прекраснейшую страсть;
растет и десятерится с каждым часом и минутой безмерное его блаженство, и входит он глубже и глубже
в бесконечный рай своей души.
— Вот смотрите,
в этом месте уже начинаются его земли, — говорил Платонов, указывая на поля. — Вы увидите тотчас отличье от других. Кучер, здесь возьмешь дорогу налево. Видите ли этот молодник-лес? Это — сеяный. У другого
в пятнадцать лет не поднялся <бы> так, а у него
в восемь
вырос. Смотрите, вот лес и кончился. Начались уже хлеба; а через пятьдесят десятин опять будет лес, тоже сеяный, а там опять. Смотрите на хлеба, во сколько раз они гуще, чем у другого.
Быстро все превращается
в человеке; не успеешь оглянуться, как уже
вырос внутри страшный червь, самовластно обративший к себе все жизненные соки.
Негодованье
росло, и дамы стали говорить о нем
в разных углах самым неблагоприятным образом; а бедная институтка была уничтожена совершенно, и приговор ее уже был подписан.