Неточные совпадения
Вот тебе хорошо, Сергевнушка, живешь безо всякой заботы, на
всем на готовом,
все у тебя есть, чего только душеньке угодно, а вспомни-ка прежне-то
время, как с маткой у нас в слободе проживала.
Когда Лещов рассказал дальновидной игуменье про Смолокурова, про его богатства, про то, что у него
всего одна-единственная дочь, наследница
всему достоянью, и что отцу желательно воспитать ее в древлем благочестии, во
всей строгости святоотеческих преданий, мать Манефа тотчас смекнула, что из этого со
временем может выйти…
— Напрасно так говорите, — покачивая головой, сказал Смолокуров. — По нонешнему
времени эта коммерция самая прибыльная — цены, что ни год,
все выше да выше, особливо на икру. За границу, слышь, много ее пошло, потому и дорожает.
Оттого, что бы там по вашим делам ни случилось, ото
всех наших во всякое
время скорая вам будет помощь…
По
времени хлебные торговцы не только стали тут рабочих нанимать, но и
всю торговлю свою туда перевели.
Схоронивши мать, Зиновий Алексеич переселился в Вольск. Выстроил там лучший дом в городе, разубрал его, разукрасил, денег не жалея, лишь бы отделать
все в «наилучшем виде», лишь бы каждому кидалось в глаза его убранство, лишь бы всяк, кто мимо дома ни шел, ни ехал, —
все бы
время на него любовался и, уехавши, молвил бы сам про себя: «Сумел поставить хоромы Зиновий Алексеич!»
Советовали знакомые Зиновью Алексеичу свезти дочерей в Казань либо в Москву в хороший пансион, где ихние дочери обучались, а если жаль надолго расставаться, принять в дом учительницу, чтобы могла она их
всему обучить, что по нынешним
временам от дочерей богатых купцов требуется.
Крестясь и поминая родителей, доброхотные датели в строгом молчанье творят Христову заповедь; так же крестясь и так же безмолвно принимают их подаяния голодные и холодные, неимущие и увечные, и те сборщики, что Божьему делу отдали труд свой и
все свое
время.
— Самих-то нас к тому
времени разгонят на
все четыре стороны, — тихо промолвила мать Таисея. — Приедешь в Комаров, ан нет Комарова. Пожалеешь, чать, тогда?
— Славная шубка, славная! — говорила Таифа, выходя в это
время из Дуниной комнаты с Марком Данилычем. — Отродясь такой еще не видывала. Да и
все приданство бесподобное.
Сумрачен, пасмурен вышел и тихо пошел, не размышляя куда и зачем. Молча и дико смотрит вокруг, и
все ему кажется в желтом каком-то тумане. Шумный говор, громкие крики людей, стук и скрип тяжело нагруженных возов, резкий пронзительный стук целых обозов с железом — не слышны ему. Холод по телу его пробегал, хоть знойный полдень в то
время пало́м пáлил.
— Да где их взять? — отвечал смущенный Меркулов. —
Время глухое теперь, по
всему Низовью ни единого паузка не сыщешь.
Думал Меркулов пароход кабестанный нанять — и тут неудача: пароходов по Волге в то
время еще немного ходило, и
все они были заподряжены на целое лето.
Теперича для нашего брата купца
времена подошли хорошие: господа, почитай,
все до единого поистратились, кармашки-то у них поизорвались, деньжонкам не вод, — нам, значит, и можно свой интерес соблюдать.
— Ежели хотите, пожалуй, позавтракаем вместе, теперь же и
время, — сказал Меркулов. — Только наперед уговор: ни вы меня, ни я вас не угощаем —
все расходы пополам. Еще другой уговор: цена на тюлень та, что будет завтра на бирже у Макарья, а теперь про нее и речей не заводить.
Перейдя мост, Меркулов прямо пошел к номерам Ермолаева, но и тут
все еще смотрел по сторонам, только бы чем
время скоротать.
Полчаса не прошло, а они уж весело смеялись, искали, кто виноват, и никак не могли отыскать. Забыты
все тревожные думы, нет больше места подозреньям, исчезли мрачные мысли. В восторге блаженства не могут наглядеться друг на друга, наговориться друг с другом. И не заметил Меркулов, как пролетело
время. Половина третьего, пора на биржу ехать с Васильем Петровичем. Нечего делать — пришлось расстаться.
— Полно дурить-то. Ах ты, Никита, Никита!..
Время нашел! — с досадой сказал Веденеев. — Не шутя говорю тебе: ежели б она согласна была, да если бы ее отдали за меня, кажется, счастливее меня человека на
всем белом свете не было бы… Сделай дружбу, Никита Сокровенный, Богом прошу тебя… Самому сказать — язык не поворотится… Как бы знал ты, как я тебя дожидался!.. В полной надежде был, что ты устроишь мое счастье.
— Хоша бы насчет племянненки — конечно, не жила она в обители, погостить лишь на краткое
время приехала, и выкрали ее не из кельи, а на гулянке, опять же и
всю эту самокрутку сам родитель для дурацкой, прости Господи, потехи своей состряпал…
— Расскажи ты мне, Марьюшка,
все, что знаешь ты, до тонкости… Улучи минуточку, сделай дружбу — приходи куда-нибудь потолковать со мной… Хоть на самое короткое
время… — Так молил головщицу взволнованный речами ее Петр Степаныч.
На частые удары била стекаются в келарню работные матери и белицы, те, что, будучи на послушаниях, не удосужились быть на по́стриге… Вот и та приземистая белица, что сейчас была во Фленушкиных горницах, а самой Фленушки
все нет как нет… «Дома, значит, осталась. Теперь самое лучшее
время идти к ней…» — думает Петр Степаныч.
В последнее
время каждый день бывал он то у Дорониных, то у Марка Данилыча:
все полюбили веселого Петра Степаныча, свыклись с ним.
В нынешние
времена, друг мой, дух неприязни больше и сильней
всего через книги разливает свой тлетворный яд по душам неопытных и еще не утвердившихся молодых людей.
Когда иное
время настало, когда и у нас стали родною стариной дорожить, явились так называемые «старинщики», большей частью, если не
все поголовно, старообрядцы.
Но чудное дело: бывало, ночи напролет на молитве стаивал, до одуренья земных поклонов сот до двенадцати отвешивал,
все, бывало, двадцать кафизм псалтыря зараз прочитывал, железные вериги, ради умерщвления плоти, одно
время носил, не едал по неделям; но никогда еще молитва так благотворно на его душу не действовала, как теперь после свиданья с братом и голодной семьей его.
Попадутся под руку и гражданской печати подержанные книги, он и их покупал, попадутся старинные жемчужные кики и кокошники, серебряная посуда, старое оружие, седла, древняя конская сбруя,
все покупал, и
все у него в свое
время сходило с рук.
По
времени приходили к Герасиму старики из
всей окольности, из ближних и дальних селений.
«Нет больше на земле освящения, нет больше и спасения, — думал он, — в нынешние последние
времена одно осталось ради спасения души от вечной гибели — стань с умиленьем перед Спасовым образом да молись ему со слезами: «Несть правых путей на земле — сам ты, Спасе, спаси мя, ими же
веси путями».
Больше недели бесновался Марко Данилыч, отыскивая виноватых, метался на
всех, кто ни навертывался ему на глаза, даже на тех, что во
время пожара по своим деревням праздничную гульбу заканчивали.
Один за другим четыре стакана «кипучего, самого лучшего» выпил Марко Данилыч и, только что маленько освежился, опять принялся торговаться. На сорока восьми рублях покончили-таки… Стали иконы подбирать — и за этим прошло не малое
время. Каждую Смолокуров оглядывал и чуть на которой замечал хоть чуть-чуть видное пятнышко, либо царапинку, тотчас браковал, — подавай ему другую икону, без всякого изъяну. Без малого час прошел за такой меледой, наконец
все отобрали и уложили. Надо расплачиваться.
— Захотел ты в наши последние
времена патриархов да соборов! — с укоризной и даже насмешливо ответил ему дрождник. — Нешто не знаешь, что благодать со дней Никона взята на небо и рассыпася чин освящения, антихрист поплени
всю вселенну, и к тому благочестие на земле вовеки не воссияет…
Су́хмень стояла, трава даже
вся пригорела, и в такое-то
время, в самый полдень поднялась прежестокая буря, такая, что дубы с корневищем из земли выдирала.
В таковое шумное
время, Богу попущающу, паче же врагу действующу, возгореся Нифонтова поварня, и от огненного крещения во
всей Миршени ни кола ни двора не осталось.
Во
время самого разгара боя подошел к бойцам старый Моргун, якимовский тысячник. Шапкой махая, седыми кудрями потряхивая, кричит изо
всей мочи он сыну любезному...
— Местечко хорошее, — подтвердил Смолокуров. — Доводилось мне раза два там побывать. Только не знаю, каково будет там весной во
время водополи. Место-то низенько,
всю долину сплошь водой заливает.
— Конечно, еще не
все устроено, — сказала Марья Ивановна. — Какой еще покой! И печи не
все сложены, и двери не
все навешены, надо оштукатурить, обоями оклеить, полы выкрасить, мебель перевезти из Талызина. Много еще, много хлопот. Ну, да Бог милостив. Полегоньку да потихоньку, с Божьей помощью, как-нибудь устроюсь по
времени.
Только, по моему глупому разуму, вашей милости радоваться неудаче Онисима Самойлыча, кажись бы, не приходится, потому что
все его подходы всякому человеку известны, как свои пять пальцев, во всякое, значит,
время ему можно какой ни на есть подвох учинить, а Меркулов с Веденеевым люди тонкие, полированные; с ними ладить не в пример мудренее.
— Тебя-то зачем нелегкая сюда принесла? Ты-то зачем, покинувши дела, помчался с этим проходимцем? Слушал я его, насказал сказок с три короба, только мало я веры даю им. Ты-то, спрашиваю я, ты-то зачем пожаловал? В такое горячее
время… Теперь, пожалуй, там у нас
все дело станет.
Воротившись оттуда, к удивлению знакомых и незнакомых, вдруг охладел он к прежним забавам, возненавидел пиры и ночные бражничанья, музыку и отъезжие поля —
все, без чего в прежнее
время дня не мог одного прожить.
И сыновья и племянница хоть и проводили
все почти
время с гувернерами и учительницами, но после, начитавшись сначала «Четьи-миней» и «Патериков» об умерщвлении плоти угодниками, а потом мистических книг, незаметно для самих себя вошли в «тайну сокровенную». Старший остался холостым, а меньшой женился на одной бедной барышне, участнице «духовного союза» Татариновой. Звали ее Варварой Петровной, у них была дочь, но ходили слухи, что она была им не родная, а приемыш либо подкидыш.
— Пора отложить суету,
время вступить вам на «путь». Я сама в ваши годы пошла путем праведным, — понизив голос, сказала Варенька. — Однако пойдемте, я вам сад покажу… Посмотрите, какой у нас хорошенький садик — цветов множество, дядя очень любит цветы, он целый день в саду, и мама тоже любит… Какие у нас теплицы, какие растения — пойдемте, я вам
все покажу..
Припадем коленами на мать сыру землю,
Пролием мы слезы, как быстрые реки,
Воздохнем в печали к создателю света:
«Боже ты наш, Боже, Боже отец наших,
Услыши ты, Боже, сию ти молитву,
Сию ти молитву, как блудного сына,
Приклони ты ухо к сердечному стону,
Прими ты к престолу текущие слезы,
Пожалей, создатель, бедное созданье,
Предели нас, Боже, к избранному стаду,
Запиши, родитель, в животную книгу,
Огради нас, бедных, своею оградой,
Приди в наши души с небесной отрадой,
Всех поставь нас, Боже,
Здесь на крепком камне,
Чтоб мы были крепки во
время печали...
— Да
все те же. Племянненка наша, Варенька, стала в слове сильна и с каждым разом сильнее становится, — сказал Николай Александрыч. — Златой сосуд! По
времени будет в нем благодать великая.
В изнеможенье, без чувств упала Марья Ивановна на диван. Глаза ее закрылись,
всю ее дергало и корчило в судорогах. Покрытое потом лицо ее горело, белая пена клубилась на раскрытых, трепетавших губах. Несколько минут продолжался такой припадок, и в это
время никто из Луповицких не потревожился — и корчи и судороги они считали за действие святого духа, внезапно озарившего пророчицу. С благоговеньем смотрели они на страдавшую Марью Ивановну.
В родительском доме в последнее
время все дни с утра до́ ночи Дуня проводила с Марьей Ивановной, в Луповицах стала она неразлучна с Варенькой.
Повелел Спаситель — вам, врагам, прощати,
Пойдем же мы в царствие тесною дорогой,
Цари и князи, богаты и нищи,
Всех ты, наш родитель, зовешь к своей пище,
Придет пора-время —
все к тебе слетимся,
На тебя, наш пастырь, тогда наглядимся,
От пакостна тела борют здесь нас страсти,
Ты, Господь всесильный, дай нам не отпасти,
Дай ты, царь небесный, веру и надежду,
Одень наши души в небесны одежды,
В путь узкий, прискорбный идем — помогай нам!
Не часто «ходил в слове» Кирилло, зато грозно грехи обличал, громом гремел в исступленном восторге, в ужас и трепет
всех приводил, в иное же
время ни с кем почти не говаривал, редко кто слово от него слыхал.
— До
времени не могу сказать о том, ваше благородие, а ежели решитесь вступить на правый путь, открою вам
всю «сокровенную тайну», — сказал унтер-офицер. — Господь утаил ее от сильных и великих и даровал ее разумение людям простым, нечиновным, гонимым, мучимым, опозоренным за имя Христово…
Было у князя пять сыновей, но
все они изгибли в смутное
время московской разрухи.
В это самое
время сквозь толпу продрался мальчишка лет девяти. Закинув ручонки за спину и настежь разинув рот, глядел он на Софронушку. А тот как схватит его за белые волосенки и давай трепать. В истошный голос заревел мальчишка, а юрод во
всю прыть помчался с погоста и сел на селе у колодца. Народ вало́м повалил за ним. Осталось на погосте человек пятнадцать, не больше.