Неточные совпадения
Много о Дарье Сергевне она тихих слез пролила; люди тех слез не видали,
знали про
них только
Бог да муж…
— Зачем певицу? Брать так уж пяток либо полдюжину. Надо, чтоб и пение, и служба вся были как следует, по чину, по уставу, — сказал Смолокуров. — Дунюшки ради хоть целый скит приволоку́, денег не пожалею… Хорошо бы старца какого ни на есть, да где
его сыщешь? Шатаются, шут
их возьми, волочатся из деревни в деревню — шатуны, так шатуны и есть… Нечего делать, и со старочкой,
Бог даст, попразднуем… Только вот беда, знакомства-то у меня большого нет на Керженце. Послать-то не
знаю к кому.
Называла по именам дома богатых раскольников, где от того либо другого рода воспитания вышли дочери такие, что не приведи Господи: одни
Бога забыли, стали пристрастны к нововводным обычаям, грубы и непочтительны к родителям, покинули стыд и совесть, ударились в такие дела, что нелеть и глаголати… другие, что у мастериц обучались, все, сколько ни
знала их Макрина, одна другой глупее вышли, все как есть дуры дурами — ни встать, ни сесть не умеют, а чтоб с хорошими людьми беседу вести, про то и думать нечего.
Радостно блеснули взоры Дарьи Сергевны, но она постаралась подавить радость, скрыть ее от Марка Данилыча, не показалась бы она
ему обидною. «Тому, дескать, рада, что хозяйство покидает и дом бросает
Бог знает на чьи руки».
— Сговоришь с
ним!.. Как же!.. — молвил Василий Фадеев. — Не в примету разве вам было, как
он, ничего не видя, никакого дела не разобравши, за сушь-то меня обругал? И мошенник-от я у
него, и разбойник-от! Жиденька!.. Веслом, что ли, небо-то расшевырять, коли солнцо́в нет… Собака так собака и есть!.. Подойди-ка я теперь к
нему да заведи речь про ваши дела, так
он и не
знай что со мной поделает… Ей-Богу!
— Узнавать-то нечего, не стоит того, — ответил Морковников. — Хоша ни попов, ни церкви Божьей
они не чуждаются и, как служба в церкви начнется, приходят первыми, а отойдет — уйдут последними; хоша раза по три или по четыре в году к попу на дух ходят и причастье принимают, а все же ихняя вера не от
Бога. От врага наваждение, потому что, ежели б ихняя вера была прямая, богоугодная, зачем бы таить ее? Опять же тут и волхвования, и пляска, и верченье, и скаканье. Божеско ли это дело, сам посуди…
— Так уж завтра, пожалуйста, порешим с тюленем-то. Я на тебя в полной надежде. Встанем пораньше, я схожу на Гребновскую, поразузнаю там про последние цены, и ты
узнай, а там,
Бог даст, и покончим… Пожалуйста, не задержи. Мне бы ко дворам поскорей — завод пора в ход пускать. Если бы завтра с тобой мы покончили, послезавтра бы отправился, а товар принять приказчика оставил бы. Завтрашнего числа
он должен беспременно сюда приехать.
Таково вышло первое свиданье после долгой разлуки… И
Бог знает, чем бы
оно кончилось, если б сидевшей в смежной комнате Татьяне Андревне не послышался тихий сдержанный голос Никитушки. Распахнув быстро двери, вбежала она и, сияя весельем и радостью, обняла Меркулова, горячо целовала
его и кропила слезами омрачившееся
его лицо.
Староста дачей денег остался доволен, а потом начал из кожи лезть, упрашивая обоих Чубаловых, ровно
Бог знает о какой милости, чтоб и
они шли на лужок у кабака с миром вместе винца испить.
— Полно, родная, перестань убиваться, — любовно молвил
он ей, положив руку на ее плечо. —
Бог не без милости, не унывай, а на
него уповай. Снова пошлет
он тебе и хорошую жизнь и спокойную. Молись, невестушка, молись милосердному Господу — ведь мы к
нему с земной печалью, а
он, свет, к нам с небесной милостью. Для того и не моги отчаиваться, не смей роптать. То
знай, что на каждого человека
Бог по силе
его крест налагает.
— Ну, слава
Богу, — молвила мать, погладив сына по головке и прижав
его к себе. — Давеча с утра, сама не
знаю с чего, головушка у
него разболелась, стала такая горячая, а глазыньки так и помутнели у сердечного… Перепужалась я совсем. Много ль надо такому маленькому?.. — продолжала Пелагея Филиппьевна, обращаясь к деверю.
Торговля не
Бог знает какие барыши ей давала, но то было тетке Арине дороже всего, что она каждый день от возвращавшихся с работ из города сосновских мужиков, а больше того от проезжих,
узнавала вестей по три короба и тотчас делилась
ими с бабами, прибавляя к слухам немало и своих небылиц и каждую быль красным словцом разукрашивая.
— Удочка-то маловата, Марко Данилыч. Вот что, — молвил Чубалов. А сам думает: «Вот Бог-от на мое счастье нанес
его. Надобно вкруг
его покружить хорошенько… На деньги кремень, а кто
знает, может быть, и расщедрится».
— А Господь
их знает. Шел на службу, были и сродники, а теперь кто
их знает. Целый год гнали нас до полков, двадцать пять лет верой и правдой
Богу и великому государю служил, без малого три года отставка не выходила, теперь вот четвертый месяц по матушке России шагаю, а как дойду до родимой сторонушки, будет ровно тридцать годов, как я ушел из нее… Где, чать, найти сродников? Старые, поди, подобрались, примерли, которые новые народились — те не
знают меня.
Когда жившие на Горах люди еще не
знали истинного
Бога, у того родника под высоким кряковистым дубом своим
богам они поклонялись.
Юродивые
Бог знает отколь к
ним приходили, нередко из самой Москвы какой-то чудной человек приезжал — немой ли
он был, наложил ли подвиг молчания на себя, только от
него никто слова не слыхивал — из чужих с кем ни встретится, только в землю кланяется да мычит себе, а в келейных рядах чтут
его за великого человека…
Люди не познали, что
Бог с
ними ходит,
Над
ним надругались — вины не сыскали,
Все не
знали в злобе, что тебе сказати,
Рученьки пречисты велели связати,
На тебя плевали, венец накладали,
Отвели к Пилату, чтоб велел распяти,
А ты, милосердый, терпеливый, агнец,
Грех со всех снимаешь, к Отцу воздыхаешь:
«Отпусти
им, Отче, — творят, что не ведят».
— Не пойдут, — отвечала Варвара Петровна. — Матери у нее нет, только отец. Сама-то я
его не
знаю, а сестрица Марьюшка довольно
знает — прежде
он был ихним алымовским крепостным. Старовер. Да это бы ничего — мало ль староверов на праведном пути пребывает, — человек-от не такой, чтобы к Божьим людям подходил.
Ему Бог — карман, вера в наживе. Стропотен и к тому же и лют. Страхом и бичом подвластными правит. И ни к кому, опричь дочери, любви нет у
него.
— Не испытывай, Степанушка, судеб Божиих, — сказал Пахом. — Не искушай Господа праздными и неразумными мыслями и словесами.
Он, милостивый, лучше нас с тобой
знает, что делает. Звезды небесные, песок морской, пожалуй, сосчитаешь, а дел
его во веки веков не постигнешь, мой миленький. Потому и надо предать себя и всех своих святой
его воле. К худу свят дух не приведет, все
он творит к душевной пользе избрáнных людей, некупленных первенцев
Богу и агнцу.
— Девять чинов ангельских в небесном восторге носятся кругами, а посреди
их дух святой, — сказала Марья Ивановна. —
Знаешь стихеру на Благовещенье: «С небесных кругов слетел Гавриил»? Вот
они те небесные круги. Такими же кругами и должны мы носиться пред
Богом и прославлять
его в «песнях новых». Увидишь, услышишь…
Годов пятнадцать, пожалуй, и больше, так велось у
них, потом
их накрыли, сковали и
Бог знает куда увезли.
— Молятся! Как же!.. Держи карман!..
Знаю я
их вдосталь! — сказал на то Патап Максимыч. — Одна только слава, что молятся… У
них Бог — чрево… Вот что… Давно бы пора в порядок
их привести… Что молчишь, зятек?.. — с лукавой улыбкой обратился Патап Максимыч к Василью Борисычу. — Изрони словечко — ихнее дело тебе за обычай. Молви гостям, правду аль нет говорю.
— Полноте, Патап Максимыч. Я ведь это только для деточек, — сказала Марфа Михайловна. — Молоды еще, со́блазнов пока, слава
Богу, не разумеют. Зачем прежде поры-времени
им знать про эти дела?.. Пускай подольше в ангельской чистоте остаются. По времени
узнают все и всего натерпятся. А память о добром детстве и на старости лет иной раз спасает от худого.
—
Знаю я ее,
знаю, — торопливо молвила Аграфена Петровна. — С год тому назад сделала она для меня такое благодеяние, что никогда
его нельзя забыть. Маленькую дочку мою от верной смерти спасла — из-под каретных колес ребенка выхватила. Не будь Марьи Ивановны, до смерти бы задавили мою девочку… Всегда
Богу за нее молюсь и почитаю благодетельницей.
Промолчал отец Прохор. Не пускался
он с Аграфеной Петровной в откровенности, боясь, чтобы коим грехом
его слова не были перенесены в барский дом. Конечно, Дуня обещалась не оставлять
его своей помощью, однако ж лучше держать себя поопасливей — береженого и
Бог бережет. А дело, что началось насчет хлыстов, еще кто
его знает чем кончится.
— Не
знаю, как и благодарить вас, Патап Максимыч. До смерти не забуду ваших благодеяний.
Бог воздаст вам за ваше добро, — сказала Дуня, подходя к Чапурину и ловя
его руку, чтобы, как дочери, поцеловать ее.
— После расскажу, после, когда буду у вас в Осиповке, — сказала Дуня, — а теперь, видит
Бог, не могу. Язык не поворотится.
Знаете, отчего мне хочется покинуть этот город и в
нем даже родительские могилки? Чтобы подальше быть от этих Луповицких, от Фатьянки, от Марьи Ивановны. Много я от
них натерпелась — говорить, так всего не перескажешь.