Неточные совпадения
Вопросил своих слуг белый русский царь: «А зачем мордва кругом стоит и с чем она
Богу своему молится?» Ответ держат слуги верные: «Стоят у
них в кругу бадьи могучие, в руках держит мордва ковши заветные, заветные ковши больши-нáбольшие, хлеб да соль на земле лежат, каша, яичница на рычагах висят, вода в чанах кипит, в ней говядину янбед варит».
В стары годы на Горах росли леса кондовые, местами досель
они уцелели, больше по тем местам, где чуваши́, черемиса да мордва живут. Любят те племена леса дремучие да рощи темные, ни один из
них без ну́жды деревцá не тронет; рони́ть лес без пути, по-ихнему, грех великий, по старинному
их закону: лес — жилище
богов. Лес истреблять — Божество оскорблять,
его дом разорять, кару на себя накликать. Так думает мордвин, так думают и черемис, и чувашин.
Сам
Бог на пользу человекам вырастил лес, значит, руби
его, сколько тебе надо».
И за то благодарили
Бога заводчики, что головы у
них целы на плéчах снесли.
Много о Дарье Сергевне она тихих слез пролила; люди тех слез не видали, знали про
них только
Бог да муж…
— К
Богу духов и всякия плоти, — печально, но торжественно молвила Дарья Сергевна и, подав
ему нá руки все еще смеявшуюся Дуню: — Подите с ней, — сказала, — надо опрятать покойницу.
Но от
него один свахам ответ бывал: «
Бог вас спасет, что из людей меня не выкинули, а беспокоились вы, матушки, попусту.
«Рыскает
он, — поучала учеников Анисья Терентьевна, — рыскает окаянный враг Божий по земле, и кто,
Богу не помолясь, спать ляжет, кто в никонианскую церковь войдет, кто в постный день молока хлебнет аль мастерицу в чем не послушает, того железными крюками тотчас на мученье во ад преисподний стащит».
О Господних заповедях, о любви к
Богу и ближнему ни слова: пьянство, обманы, злоречье, клевета, воровство, даже распутство, все извинялось — то не грехи, но токмо падение, покаянием можно очистить
их…
— Всяка премена во святоотеческом предании, всяко новшество, мало ль
оно, велико ли —
Богу противно, — строго, громко и внушительно зачала Анисья Терентьевна. — Ежели ты, сударыня, обучая Дунюшку, так поступаешь, велик ответ пред Господом дашь. Про тех, что соблазняют малых-то детей, какое слово в Писании сказано? «Да обесится жернов осельский на выи
его, да потонет в пучине морстей». Вот что, сударыня!..
Опосле, как вырастет Дуня да согрешит, будет
ему от
Бога грех, а от людей укор и по́смех.
— Зачем певицу? Брать так уж пяток либо полдюжину. Надо, чтоб и пение, и служба вся были как следует, по чину, по уставу, — сказал Смолокуров. — Дунюшки ради хоть целый скит приволоку́, денег не пожалею… Хорошо бы старца какого ни на есть, да где
его сыщешь? Шатаются, шут
их возьми, волочатся из деревни в деревню — шатуны, так шатуны и есть… Нечего делать, и со старочкой,
Бог даст, попразднуем… Только вот беда, знакомства-то у меня большого нет на Керженце. Послать-то не знаю к кому.
Называла по именам дома богатых раскольников, где от того либо другого рода воспитания вышли дочери такие, что не приведи Господи: одни
Бога забыли, стали пристрастны к нововводным обычаям, грубы и непочтительны к родителям, покинули стыд и совесть, ударились в такие дела, что нелеть и глаголати… другие, что у мастериц обучались, все, сколько ни знала
их Макрина, одна другой глупее вышли, все как есть дуры дурами — ни встать, ни сесть не умеют, а чтоб с хорошими людьми беседу вести, про то и думать нечего.
— Эх, Дарья Сергевна, Дарья Сергевна! — горько
он вымолвил. —
Бог с вами!.. Не того я ждал, не то думал… Ну, да уж если так — ваша воля… Дуню в таком разе уж вы не оставьте.
Радостно блеснули взоры Дарьи Сергевны, но она постаралась подавить радость, скрыть ее от Марка Данилыча, не показалась бы она
ему обидною. «Тому, дескать, рада, что хозяйство покидает и дом бросает
Бог знает на чьи руки».
—
Бог милостив, пройдет, — успокаивала
его сама неспокойная Дарья Сергевна. — Горяченьким на ночь ее напою, горчишник приложу. Нельзя же иной раз не прихворнуть.
— Полноте, Марко Данилыч, ничего не видя, убивать себя. Как это не стыдно! А еще мужчина! — уговаривала
его Дарья Сергевна. — На таком многолюдстве она еще не бывала, что мудреного, что головка заболела?
Бог милостив! Вот разве что? — быстро сказала Дарья Сергевна.
— Помилосердуй, Василий Фадеич, — слезно молил
он, стоя на пороге у притолоки. — Плат бумажный дам на придачу. Больше, ей-Богу, нет у меня ничего… И рад бы что дать, да нечего, родной… При случае встретились бы где, угостил бы я тебя и деньжонок аль чего-нибудь еще дал бы… Мне бы только на волю-то выйти, тотчас раздобудусь деньгами. У меня тут купцы знакомые на ярманке есть, седни же найду работу… Не оставь, Василий Фадеич, Христом
Богом прошу тебя.
— Ах, дуй
их горой! — вскликнул Василий Фадеев. — Лодки-то, подлецы, на берегу покинут!.. Ну, так и есть… Осталась ли хоть одна косная?.. Слава
Богу, не все захватили… Мироныч, в косную!.. Приплавьте, ребята, лодки-то… Покинули
их бестии, и весла по берегу разбросали… Ах, чтоб вам ро́зорвало!.. Ишь что вздумали!.. Поди вот тут — ищи
их… Ах, разбойники, разбойники!.. Вот взодрать-то бы всех до единого. Гля-кась, что наделали!..
— Сговоришь с
ним!.. Как же!.. — молвил Василий Фадеев. — Не в примету разве вам было, как
он, ничего не видя, никакого дела не разобравши, за сушь-то меня обругал? И мошенник-от я у
него, и разбойник-от! Жиденька!.. Веслом, что ли, небо-то расшевырять, коли солнцо́в нет… Собака так собака и есть!.. Подойди-ка я теперь к
нему да заведи речь про ваши дела, так
он и не знай что со мной поделает… Ей-Богу!
— Да,
оно так-то так, что про это говорить. Вестимо, больше потерпишь, да уж ты помилосердуй, заставь за себя
Бога молить… Ведь ты наша заступа, на тебя наша надежа — как
Бог, так и ты. Сделай милость, пожалей нас, Василий Фадеич, — слезно умолял дядя Архип приказчика.
Посмотреть на
него — загляденье: пригож лицом, хорош умом, одевается в сюртуки по-немецкому, по праздникам даже на фраки дерзает, за что старуха бабушка клянет
его, проклинает всеми святыми отцами и всеми соборами: «Забываешь-де ты, непутный, древлее благочестие, ересями прельщаешься, приемлешь противное
Богу одеяние нечестивых…» Капиталец у Веденеева был кругленький: дела
он вел на широкую руку и ни разу не давал оплошки; теперь у
него на Гребновской караван в пять баржéй стоял…
«Счастье, видно, такое, — говорили
они, — такой уж, видно, талант
ему от
Бога дан, а все за молитвы родительские».
— Всей рыбы не переешь, — решил Орошин. — Осетрины да селянку… Так уж и быть — тебя ради, Митенька, судак куда ни шел. Пожуем и судака… А леща, ну
его к
Богу — костлив больно… Еще коим грехом да подавишься.
— От чаю, от сахару отказу у меня не бывает, — молвил Марко Данилыч, — я ж и не пил еще —
оно будет и кстати. Так вот как мы!.. Встал, умылся,
Богу помолился, да и в гости. Вот как мы ноне, Зиновий Алексеич.
— Эк как возлюбил ты этого Меркулова… Ровно об сыне хлопочешь, — лукаво улыбнувшись, молвил Смолокуров. — Не тужи,
Бог даст, сварганим. Одно только, к Орошину ни под каким видом не езди, иначе все дело изгадишь. Встретишься с
ним, и речи про тюленя́ не заводи. И с другим с кем из рыбников свидишься и тем ничего не говори. Прощай, однако ж, закалякался я с тобой, а мне давно на караван пора.
Сыновьями не благословил
Бог Зиновья Алексеича, не было у
него по делам родного, кровного помощника, на кого бы
он мог, как на самого себя, во всем положиться.
Бо́йки и резвы в своем Вольске
они выросли, а теперь сидят себе да помалкивают, боясь слово сказать, сохрани
Бог не осмеяли бы, а у самих сердце так и щемит, так и ноет — расплакаться, так в ту же пору…
—
Бог не выдаст — свинья не съест, — равнодушно промолвил Марко Данилыч. — А у вас, Дмитрий Петрович, разве есть с
ним дела либо расчеты какие?
—
Бога не боитесь вы, что вздумали! Сами, что ль, деньги-то делаете, аль
они к вам с неба валятся!.. Бесшабашные вы, безумные!
От слова до слова вспоминает она добрые слова ее: «Если кто тебе по мысли придется и вздумаешь ты за
него замуж идти — не давай тем мыслям в себе укрепляться, стань на молитву и
Богу усердней молись».
Деньгами подавали редко, но иной раз какой-нибудь богатей раскошелится и пошлет на Христов корабль ставешок медных грошей да копеек, молили бы
Бога о спасенье души
его.
Жили мы, благодаря первее
Бога, а по
нем христолюбивых благодетелей, тихо и безмятежно; всем удоволены, забот мирских не знавали, одна у всех была забота...
— Не покинет Господь своей милостью вас, — утешает матерей Марко Данилыч. — Не плакать,
Богу надо молиться, на
него возложить упованье.
Кончая брань, вздыхал
он глубоко и вполголоса
Богу жалобился, набожно приговаривая: «Ох, Господи, Царю Небесный, прости наши великие согрешения!..» А чуть что не по
нем — зарычит, аки зверь, обругает на чем свет стоит, а найдет недобрый час — и тычком наградит.
— Да воскреснет
Бог и разыдутся врази
его! Крест — святым слава и победа, крест — бесам язва, а рабе Божией, девице Наталии, помощь и утверждение!
Долго, до самой полночи ходил
он по комнате, думал и сто раз передумывал насчет тюленя. «Ну что ж, — решил
он наконец, — ну по рублю продам, десять тысяч убытку, опричь доставки и других расходов; по восьми гривен продам — двадцать тысяч убытку. Убиваться не из чего — не по миру же, в самом деле, пойду!.. Барышу наклад родной брат, то один, то другой на тебя поглядит…
Бог даст, поправимся, а все-таки надо скорей с тюленем развязаться!..»
Дня через четыре после отправки тех эстафет, рано поутру, только что успел Марко Данилыч протереть заспанные очи и помолиться по лестовке, крадучись, ровно кошка, робкими стопами вошел к
нему Василий Фадеев. Помолясь
Богу и отдав низкий поклон хозяину, осторожно развязал
он бумажный платок и подал письмо.
— Это тебе за то, что письмо поспешил привезти… — промолвил
он, когда Фадеев раболепно целовал щедрую руку. — С
Богом.
— Ни родства, ни свойства, а живем с
ним дружно, союзно. Дай
Бог и сродникам так жить, как живем мы с Меркуловым, — сказал Дмитрий Петрович.
— Вот это уж нехорошо, — заметила Татьяна Андревна. — Грех!.. Божьих угодников всуе поминать не следует. И перед
Богом грех, и люди за то не похвалят… Да… Преподобный Никита Сокровенный великий был угодник. Всю жизнь в пустыне спасался, не видя людей, раз только один Созонт диакон
его видел. Читал ли ты, сударь, житие-то
его?
Догадлив Федор Яковлич, и
Богу, и черту заодно угодить хочет — на помост-от ораву немецкой нечисти нагнал, а над помостом Богородичен образ в золоченой ризе поставил, лампаду перед
ним негасимую теплит…
У неверных, не знающих
Бога калмыков доводилось мне на ярманках бывать, и у
них такой срамоты я не видывал, как здесь под кровом преподобного Макария, желтоводского чудотворца!..
— А вот и икорка с балычком, вот и водочка целительная, — сказал Василий Петрович. — Милости просим, Никита Федорыч. Не обессудьте на угощенье — не домашнее дело, что хозяин дал, то и
Бог послал. А ты, любезный, постой-погоди, — прибавил
он, обращаясь к любимовцу.
Поужинали и бутылочку с белой головкой роспили да мадеры две бутылки. Разговорился словоохотливый Морковников, хоть Меркулов почти вовсе не слушал
его. Только и было у
него на уме: «Не воротился ли Веденеев, да как-то завтра
Бог приведет с невестой встретиться, да еще какие цены на тюленя́ означатся?» То и дело поглядывал
он на дверь. «Авось Митенька не подойдет ли», — думал
он. Оттого и редко отвечал
он на докучные вопросы Морковникова.
— Узнавать-то нечего, не стоит того, — ответил Морковников. — Хоша ни попов, ни церкви Божьей
они не чуждаются и, как служба в церкви начнется, приходят первыми, а отойдет — уйдут последними; хоша раза по три или по четыре в году к попу на дух ходят и причастье принимают, а все же ихняя вера не от
Бога. От врага наваждение, потому что, ежели б ихняя вера была прямая, богоугодная, зачем бы таить ее? Опять же тут и волхвования, и пляска, и верченье, и скаканье. Божеско ли это дело, сам посуди…
— Так уж завтра, пожалуйста, порешим с тюленем-то. Я на тебя в полной надежде. Встанем пораньше, я схожу на Гребновскую, поразузнаю там про последние цены, и ты узнай, а там,
Бог даст, и покончим… Пожалуйста, не задержи. Мне бы ко дворам поскорей — завод пора в ход пускать. Если бы завтра с тобой мы покончили, послезавтра бы отправился, а товар принять приказчика оставил бы. Завтрашнего числа
он должен беспременно сюда приехать.
— Кто сказал? — молвил
ему в ответ Веденеев. — Первый сказал мне Зиновей Алексеич, потом Татьяна Андревна, потом сама Лизавета Зиновьевна, и… Я ведь с
ними еще до письма твоего познакомился. В лодке катались, рыбачили… Сегодня в театре вместе были… Ну молодец же ты, Никита Сокровенный!.. Сумел невесту сыскать!.. Это
Бог тебе за доброту… Право!
Таково вышло первое свиданье после долгой разлуки… И
Бог знает, чем бы
оно кончилось, если б сидевшей в смежной комнате Татьяне Андревне не послышался тихий сдержанный голос Никитушки. Распахнув быстро двери, вбежала она и, сияя весельем и радостью, обняла Меркулова, горячо целовала
его и кропила слезами омрачившееся
его лицо.
— У Ермила Матвеича? Так, сударь, так, — промолвила мать Ираида. — А все ж нам обидно, что нас миновали. Сами посудите, сколько годов у нас приставали, а тут вдруг и объехали… А что ж? Нешто тот генерал скоро наедет? Тогда на Петров день матушка Манефа весточку из Питера получила, на днях бы ждали
его, да вот восемь недель прошло, а
Бог нас миловал.