Неточные совпадения
И раскольничал-то Патап Максимыч потому больше,
что за Волгой издавна такой обычай велся, от людей отставать ему не
приходилось.
— Ни за
что на свете не подам объявления, ни за
что на свете не наведу суда на деревню. Суд наедет, не одну мою копейку потянет, а миру и без того туго
приходится. Лучше ж я как-нибудь, с Божьей помощью, перебьюсь. Сколочусь по времени с деньжонками, нову токарню поставлю. А злодея,
что меня обездолил, — суди Бог на страшном Христовом судилище.
Возвращаясь в Поромово, не о том думал Алексей, как обрадует отца с матерью, принеся нежданные деньги и сказав про обещанье Чапурина дать взаймы рублев триста на разживу, не о том мыслил,
что завтра
придется ему прощаться с домом родительским. Настя мерещилась. Одно он думал, одно передумывал, шагая крупными шагами по узенькой снежной дорожке: «Зародилась же на свете такая красота!»
Оттого помещики и не сажали в свои заволжские вотчины немцев-управляющих, оттого и спас Господь милостливый Заволжский край от той саранчи,
что русской сельщине-деревенщине во времена крепостного права
приходилась не легче татарщины, лихолетья и длинного ряда недородов, пожаров и моровых поветрий.
— Да, — вступилась мать Манефа, — в нынешнее время куда как тяжко
приходится жить сиротам. Дороговизна!.. С каждым днем все дороже да дороже становится, а подаяния сиротам, почитай, нет никакого. Масленица на дворе — ни гречневой мучки на блины, ни маслица достать им негде. Такая бедность, такая скудость,
что един только Господь знает, как они держатся.
— Не робей, Настасья Патаповна, готовь платки да ручники. Да, бишь, я и забыла,
что свадьбу-то без даров
придется играть. А уж сидеть завтра здесь Алешке Лохматому, целовать долговязому красну девицу…
Сошлись, ознакомились, он на нее не наглядится, она на него не надышится, решили,
что жить розно им не
приходится, и кончилось тем,
что Патап Максимыч сманил девку, увез из скита и обвенчался с нею «уходом».
До того скоро дошел,
что и пить стало не на
что,
пришлось чем-нибудь на выпивку денег добывать.
Самый вздорный человек, самый охочий до ссор и брани стихал на глазах кроткой разумницы и потом сам на стороне говорил,
что при Аграфене Петровне вздорить никак не
приходится.
И над Груней, еще девочкой, внезапно грозой разразилась беда тяжкая, и
пришлась бы она ребенку не под силу, если б не нашлось добрых людей,
что любовью своей отвели грозу и наполнили мирным счастьем душу девочки.
Потому Снежков и был уверен,
что рассказ про житье богатых московских старообрядцев будущему свату по мысли
придется, — но такая судьба ему выпала, — оборвался…
Долго в своей боковушке рассказывала Аксинья Захаровна Аграфене Петровне про все чудное,
что творилось с Настасьей с того дня, как отец сказал ей про суженого. Толковали потом про молодого Снежкова. И той и другой не
пришелся он по нраву. Смолкла Аксинья Захаровна, и вместо плаксивого ее голоса послышался легкий старушечий храп: започила сном именинница. Смолкли в светлице долго и весело щебетавшие Настя с Фленушкой. Во всем дому стало тихо, лишь в передней горнице мерно стучит часовой маятник.
— Оно, конечно, воля Божия первей всего, — сказал старый Снежков, — однако ж все-таки нам теперь бы желательно ваше слово услышать, по тому самому, Патап Максимыч,
что ваша Настасья Патаповна оченно мне по нраву
пришлась — одно слово, распрекрасная девица, каких на свете мало живет, и паренек мой тоже говорит,
что ему невесты лучше не надо.
Знает он,
что месяца четыре
придется ему без устали работать, принять за топором труды немалые: лесок сечь — не жалеть своих плеч…
— За
что ж это пять целковых? — возразил Патап Максимыч. — Сами говорите,
что в прошлу зиму без гривны полтора рубли на монету каждому топору
пришлось.
Крепко полюбился игумен Патапу Максимычу. Больно по нраву
пришлись и его простодушное добросердечие, его на каждом шагу заметная домовитость и уменье вести хозяйство, а пуще всего то,
что умеет людей отличать и почет воздавать кому следует. «На все горазд, — думал он, укладываясь спать на высоко взбитой перине. — Молебен ли справить, за чарочкой ли побеседовать… Постоянный старец!.. Надо наградить его хорошенько!»
— Целковых на триста отсыпать
придется, — ворчал Стуколов. — Ишь оно, пустое-то мелево,
чего стоит!.. Триста целковых не щепки… Поди-ка выручай потом.
— Ах, отче, отче, — покачивая головой, сказал отцу Михаилу паломник. — Люди говорят — человек ты умный, на свете живешь довольно, а того не разумеешь,
что на твоем товаре торговаться тебе не
приходится. Ну, не возьму я твоих картинок, кому сбудешь?.. Не на базар везти!.. Бери да не хнычь… По рублику пристегну беззубому на орехи… Неси скорее.
— Подчаль такого жениха, коль на самом деле сыном Макару Тихонычу
приходится, я тебе, кажись, в ноги поклонюсь, даром
что отец, а ты мое рожденье…
— Так… — промычал Макар Тихоныч. — Много хорошего про Залетова я наслышан, — продолжал он, помолчав и поглядывая искоса на сына. — С кем в городе ни заговоришь, опричь доброго слова ничего об нем не слыхать… Вот
что: у Макарья мы повидаемся, и коли твой Залетов по мысли
придется мне, так и быть, благословлю — бери хозяйку… Девка, сказывают, по всем статьям хороша… Почитала бы только меня да из моей воли не выходила, а про другое
что, как сами знаете.
Поехали на ярмарку и Масляниковы, и Залетовы. Свиделись. Макару Тихонычу и сам Залетов по нраву
пришелся. «Человек обстоятельный», — сказал он сыну по уходе его. Хотя слово то было брошено мимоходом, но, зная отцовский нрав, Евграф так обрадовался,
что хоть вприсядку.
— Какая тут обида? — кричал Масляников. — Кому?.. Чать, Евграшка маленько сродни мне
приходится?
Что хочу, то с ним и делаю — хочу — с кашей ем, хочу — масло из него пахтаю. Какая ему от меня обида быть может?
Посмотрите на наши обычаи, узнаете наше житье-бытье и, коли понравится, ставьте к зиме келью себе, местечко отведу хорошее, возле самой часовни, и садик разведете и все,
что вам по мысли
придется.
—
Чего молчать!.. Без того молчал, да невмоготу уж
приходится. Бранятся, ругаются, грязью лукают… Все же я человек!.. — плакался Никифор. — Проходу нет, ребятишки маленьки и те забижают…
— На прошлой неделе тамошних всех забрали, — продолжала Марья Гавриловна. — На фальшивых, слышь, деньгах попались. Патап Максимыч так полагает,
что епископу плохо
придется, с красноярскими-де старцами взят его посланник… За какими-то делами в здешни леса его присылал… Стуколов какой-то.
Хоть заботная Фекла и яичницу-глазунью ради сынка состряпала, хоть и кринку цельного молока на стол поставила, будничная трапеза родительская не по вкусу
пришлась Алексею. Ел не в охоту и тем опять прикручинил родную мать. Еще раз вздохнула Фекла Абрамовна, вспомнив,
что сердечный ее Алешенька стал совсем отрезанным от семьи ломтем.
Не с кем словом перекинуться, не с кем по душе побеседовать — народ все черствый, недобрый, неприветный. У каждого только и думы,
что своя выгода… Тяжело
приходилось горемычному Алексею.
— Уж этого я доложить не могу, — ответил румяный торговец. — Поминал в ту пору Антип Гаврилыч Молявину: сестра-де хотела приказчика выслать, а другое дело: не знаю, как они распорядятся. Да ведь и то надо сказать — принять пароход по описи не больно хитрое дело. Опять же Молявины с Залетовыми никак сродни
приходятся — свояки,
что ли…
«Знать бы да ведать, — меж собой говорили они, — не сдавать бы в науку овражного найденыша!.. Кормить бы, поить его, окаянного,
что свинью на убой, до самых тех пор, как
пришлось бы сдавать его в рекруты. Не ломался б над нами теперь, не нес бы высóко поганой головы своей. Отогрели змею за пазухой! А все бабы! Они в ту пору завыли невесть с
чего…»
— Бога не боится родитель твой — в чужи люди сыновей послал! Саввушку-то жалко мне оченно — паренек-от еще не выровнялся, пожалуй, и силенки у него не хватит на работу подряженную. Много, пожалуй,
придется и побой принять, коль попадется к хозяину немилостивому.
Чем сыновей-то в кабалу отдавать, у меня бы денег позаймовал. Не потерпит ему Господь за обиды родным сыновьям.
— И то правда, — согласился голова, — без нашей, значит, подписи поверить казначею никак невозможно… Тенетнику-то давеча
что летало!.. — задумался он. — Опять же мошка!.. Такого дня во все лето не бывало! Нет уж, как ни верти,
придется до той недели обождать, — решительно сказал Алексею. — И рад бы радехонек… Со всяким бы моим удовольствием, да сам видишь, какое дело подошло…
Приходилось теперь знаменитой заволжской поварихе иное дело обделывать, не то,
что было на именинах, и не то,
что было на похоронах.
— Много ж тебе с твоими келейницами ответов-то
придется давать тогда, — усмехнулся Патап Максимыч. — Ведь у вашей сестры,
что ни слово, то вранье либо сплетня какая.
— Ни на
что еще я не решилась, матушка, сама еще не знаю,
что и как будет… Известно дело, хозяйский глаз тут надобится. Рано ли, поздно ли, а
придется к пристани поближе на житье переехать. Ну, да это еще не скоро. Не сразу устроишься. Домик надо в городе купить, а прежде всего сыскать хорошего приказчика, — говорила Марья Гавриловна.
— Никому я никогда не пророчила, — кротко ответила знахарка. — Советы даю, пророчицей не бывала. Правда, простому человеку мало добрый совет подать, надо, чтоб он его исполнял как следует… Тут иной раз
приходится и наговорить, и нашептать, и пригрозить неведомою силой, если он не исполнит совета.
Что станешь делать? Народ темный, пока темными еще путями надо вести его.
—
Что нам до людей?.. — в страстном порыве вскликнула Марья Гавриловна. — Делай скорей… Завтра же… А чтоб людям поменьше
пришлось про нас толковать, сделаем вот
что: говорено было венчаться осенью, повенчаемся теперь же… Ищи попа. Петровки пройдут — будем муж и жена.
С помощью маклера Алексей Трифоныч живой рукой переписал «Соболя» на свое имя, но в купцы записаться тотчас было нельзя. Надо было для того получить увольнение из удела, а в этом голова Михайло Васильевич не властен,
придется дело вести до Петербурга. Внес, впрочем, гильдию и стал крестьянином, торгующим по свидетельству первого рода… Не купец, а почти
что то же.
— Да видите ли
что, Алексей Трифоныч, — протяжно и внушительно стал говорить ему маклер. — Теперь вы в купцы еще не записаны, однако ж, заплативши гильдию, все-таки на линии купца стоите… Вам бы одежу-то сменить… По-крестьянскому ходить теперь вам не
приходится… Наденьте-ка хороший сюртук, да лаковые сапоги, да модную шляпу либо фуражку — совсем другое уваженье к вам будет…
Покраснел Алексей. Сознавал,
что высокó залетел,
что новая жизнь не под силу ему
приходится, но сознаться в том перед маклером было стыдно.
— О
чем же это ты?.. Милая!.. — уговаривал ее Алексей. —
Что ж это ты в самом деле?.. Как не стыдно!.. Полно, голубонька, перестань, моя ясынька!.. Ну, пожалуй. Для тебя я на все согласен… Хоть в самый же Петров день обвенчаемся… Только как же это будет у нас?.. Здесь, стало быть,
придется, в этих горенках свадьбу-то играть?
— Нечего делать! По-твоему быть… Хоть ночку-другую не
придется поспать, а чтоб Дунюшку потешить,
чего не сделаешь?.. Ну поедем, поедем к матушке Манефе, на старое твое пепелище, где тебя, мою голубушку, уму-разуму учили, — прибавил Смолокуров, ласково гладя дочь по головке.
А сам на уме: «И тому не хотел я сказать, как на Ветлугу его посылал, и вон какое дело вышло… Не было б и теперь
чего?.. Не сказать ли уж лучше до отъезда?.. Да нет, нет!.. Тот был сорвиголова, а этот смиренник, тихоня, водой его не замутишь… Лучше после… Опять же как-то и не
приходится самому дочь сватать… Обиняком бы как-нибудь. Подошлю-ка я к нему Никитишну!.. Да успеем еще!.. Это дело не волк — в лес не уйдет!»
— Мне про мужа гадать не
приходится — сызма́льства живу я в обители. С раннего детства спозналась я с жизнью келейною. Не знаю,
что и сказать тебе, Дарья Никитишна.
— Да я ничего, я только так… К слову
пришлось, — молвил Самоквасов. — По мне, ничего,
что бойка — на молодую-то да на бойкую и поглядеть веселее, а старуха
что? Только тоску на весь дом наведет.
— Буду молиться, — ответила Дуня. — И вот
что…
придется по мысли мне человек, без совета твоего за него не пойду… Ты больше меня знаешь людей, поглядишь на него и скажешь — таков ли он, какого мне надо… Скажешь?.. Скажешь, Грунюшка?.. Посоветуешь?..
Сначала ничего, Божье благословенье под силу
приходилось Сушиле, росли себе да росли ребятишки,
что грибы после дождика, но, когда пришло время сыновей учить в семинарии, а дочерям женихов искать, стал он су́против прежнего не в пример притязательней.