Неточные совпадения
Но, веря своей примете, мужики не доверяли бабьим обрядам
и, ворча себе под нос, копались средь дворов в навозе,
глядя, не осталось ли там огня после
того, как с вечера старухи пуки лучины тут жгли, чтоб на
том свете родителям было теплее.
Бросила горшки свои Фекла; села на лавку
и, ухватясь руками за колена, вся вытянулась вперед, зорко
глядя на сыновей.
И вдруг стала такая бледная, что краше во гроб кладут. Чужим теплом Трифоновы дети не грелись, чужого куска не едали, родительского дома отродясь не покидали.
И никогда у отца с матерью на мысли
того не бывало, чтобы когда-нибудь их сыновьям довелось на чужой стороне хлеб добывать. Горько бедной Фекле.
Глядела,
глядела старуха на своих соколиков
и заревела в источный голос.
«Уснула, — подумала Аксинья Захаровна. — Пускай ее отдохнет… Эка беда стряслась,
и не чаяла я такой!.. Гляди-кась, в черницы захотела,
и что ей это в головоньку втемяшилось?.. На
то ли я ее родила да вырастила?.. А все Максимыч!.. Лезет со своим женихом!..»
— А ты не
гляди снаружи,
гляди снутри, — сказал Патап Максимыч. — Умница-то какой!.. Все может сделать, а уж на работу — беда!.. Так я его, куманек, возлюбил, что, кажись, точно родной он мне стал. Вот
и Захаровна
то же скажет.
Сидел Стуколов, склонив голову,
и,
глядя в землю, глубоко вздыхал при таких ответах. Сознавал, что, воротясь после долгих странствий на родину, стал он в ней чужанином. Не
то что людей, домов-то прежних не было; город, откуда родом был, два раза дотла выгорал
и два раза вновь обстраивался. Ни родных, ни друзей не нашел на старом пепелище — всех прибрал Господь.
И тут-то спознал Яким Прохорыч всю правду старого русского присловья: «Не временем годы долги — долги годы отлучкой с родной стороны».
— Горько мне стало на родной стороне. Ни на что бы тогда не
глядел я
и не знай куда бы готов был деваться!.. Вот уже двадцать пять лет
и побольше прошло с
той поры, а как вспомнишь, так
и теперь сердце на клочья рваться зачнет… Молодость, молодость!.. Горячая кровь тогда ходила во мне… Не стерпел обиды, а заплатить обидчику было нельзя…
И решил я покинуть родну сторону, чтоб в нее до гробовой доски не заглядывать…
Свиделись они впервые на супрядках. Как взглянула Матренушка в его очи речистые, как услышала слова его покорные да любовные, загорелось у ней на сердце, отдалась в полон молодцу… Все-то цветно да красно до
той поры было в очах ее,
глядел на нее Божий мир светло-радостно, а теперь мутятся глазыньки, как не видят друга милого. Без Якимушки
и цветы не цветно цветут, без него
и деревья не красно растут во дубравушке, не светло светит солнце яркое, мглою-мороком кроется небо ясное.
На первой неделе Великого поста Патап Максимыч выехал из Осиповки со Стуколовым
и с Дюковым. Прощаясь с женой
и дочерьми, он сказал, что едет в Красную рамень на крупчатные свои мельницы, а оттуда проедет в Нижний да в Лысково
и воротится домой к Середокрестной неделе, а может,
и позже. Дом покинул на Алексея, хотя при
том и Пантелею наказал
глядеть за всем строже
и пристальней.
В лесах работают только по зимам. Летней порой в дикую глушь редко кто заглядывает. Не
то что дорог, даже мало-мальских торных тропинок там вовсе почти нет; зато много мест непроходимых… Гниющего валежника пропасть, да кроме
того,
то и дело попадаются обширные глубокие болота, а местами трясины с окнами, вадьями
и чарусами… Это страшные, погибельные места для небывалого человека. Кто от роду впервой попал в неведомые лесные дебри — берегись —
гляди в оба!..
— Так
и есть, — молвил дядя Онуфрий. — А на небо в
ту пору
глядел?
— Проворь, ребята, проворь лошадей! — закричал он на всю зимницу. —
И то гляди-ка, сколько времени проваландались. Чтоб у меня все живой рукой!.. Ну!..
— У медведя лапа-то пошире, да
и тот в капкан попадает, — смеючись, подхватила Фленушка. — Сноровку надо знать, Марьюшка… А это уж мое дело, ты только помогай. Твое дело будет одно:
гляди в два, не в полтора, одним глазом спи, другим стереги, а что устережешь, про
то мне доводи. Кто мигнул, кто кивнул, ты догадывайся
и мне сказывай. Вот
и вся недолга…
Полная светлых надежд на счастье, радостно покидала свой город Марья Гавриловна. Душой привязалась она к жениху
и, горячо полюбив его, ждала впереди длинного ряда ясных дней, счастливого житья-бытья с милым избранником сердца. Не омрачала тихого покоя девушки никакая дума, беззаветно отдалась она мечтам об ожидавшей ее доле. Хорошее, счастливое было
то время! Доверчиво, весело
глядела Марья Гавриловна на мир Божий.
— Нет в ней смиренья ни на капельку, — продолжала Манефа, — гордыня, одно слово гордыня. Так-то на нее посмотреть — ровно б
и скромная
и кроткая, особливо при чужих людях, опять же
и сердца доброго, зато коли что не по ней — так строптива, так непокорна, что не
глядела б на нее… На что отец, много-то с ним никто не сговорит,
и того, сударыня, упрямством гнет под свою волю. Он же души в ней не чает — Настасья ему дороже всего.
Глянула в дверь Анафролия
и позвала Фленушку к Манефе. Мигом бросилась
та вон из горницы…
А встреча была что-то не похожа на прежние. Не прыгают дочери кругом отца, не заигрывают с ним утешными словами. Аксинья Захаровна вздыхает,
глядит исподлобья. Сам Патап Максимыч
то и дело зевает
и чаем торопит…
Такой же перед ним стоит, как в
тот день, когда Алексей пришел рядиться. Так же светел ликом, таким же добром глаза у него светятся
и кажутся Алексею очами родительскими… Так же любовно, так же заботно
глядят на него. Но опять слышится Алексею, шепчет кто-то незнакомый: «От сего человека погибель твоя». «Вихорево гнездо» не помогло…
Настя
глядела непразднично… Исстрадалась она от гнета душевного…
И узнала б, что замыслил отец, не больно б
тому возрадовалась… Жалок ей стал трусливый Алексей!..
И то приходило на ум: «Уж как загорелись глаза у него, как зачал он сказывать про ветлужское золото… Корыстен!.. Не мою, видно, красоту девичью, а мое приданое возлюбил погубитель!.. Нет, парень, постой, погоди!.. Сумею справиться. Не хвалиться тебе моей глупостью!.. Ах, Фленушка, Фленушка!.. Бог тебе судья!..»
Меж
тем спавший в оленевской кибитке московский певец проснулся. Отворотил он бок кожаного фартука,
глядит — место незнакомое, лошади отложены, людей ни души. Живого только
и есть что жирная корова, улегшаяся на солнцепеке, да высокий голландский петух, окруженный курами всех возможных пород. Склонив голову набок, скитский горлопан стоял на одной ножке
и гордо поглядывал
то на одну,
то на другую подругу жизни.
—
Тот, что… этот… приказчик-от… не доехал, — отвечала Марья Гавриловна, отворотясь от Манефы
и глядя в окошко. — Дорогой проведал, что старцев забрали… Он
и воротился.
Глазам не верил Алексей, проходя через комнаты Колышкина… Во сне никогда не видывал он такого убранства. Беломраморные стены ровно зеркала стоят, — глядись в них
и охорашивайся… Пол — тоже зеркало, ступить страшно, как на льду поскользнешься,
того гляди… Цветы цветут, каких вздумать нельзя… В коврах ноги, ровно в сыпучем песке, грузнут… Так прекрасно, так хорошо, что хоть в Царстве Небесном так в
ту же бы пору.
А меж
тем старики да молодые люди женатые,
глядя на писаря в беседах девичьих,
то и дело над ним издеваются. «Вишь какого, — судят промеж себя, — даровали нам начальника: ему бы возле подола сидеть, а не земски дела вершать.
И девки-то плохи у нас, непутные: подпалили бы когда на су́прядках захребетнику бороду, осрамили б его, окаянного… Да
и парни-то не лучше девчонок: намяли б ему хорошенько бока-то, как идет темной ночью домой с девичьих су́прядок. Право слово, так».
Наконец все мужики были отпущены, но писарь все-таки не вдруг допустил до себя Алексея. Больно уж хотелось ему поломаться. Взял какие-то бумаги,
глядит в них, перелистывает, дело, дескать, делаю, мешать мне теперь никто не моги, а ты, друг любезный, постой, подожди, переминайся с ноги на ногу…
И то у Морковкина на уме было: не вышло б передряги за
то, что накануне сманил он к себе Наталью с грибовной гулянки… Сидит, ломает голову — какая б нужда Алешку в приказ привела.
— «Так я пóд вечер наряжу, святый отче…» А игумен опять
то же слово: «Как знаешь!..» На другой день поу́тру опять к нему отец Парфений приходит,
глядит, а игумен так
и рыдает, так
и разливается-плачет…
— Ну, теперь делу шабáш, ступай укладывайся, — сказал Патап Максимыч. — Да смотри у меня за Прасковьей-то в оба, больно-то баловаться ей не давай. Девка тихоня, спать бы ей только, да на
то полагаться нельзя — девичий разум, что храмина непокровенна, со всякой стороны ветру место найдется… Девка молодая, кровь-то играет — от греха, значит, на вершок, потому за ней
и гляди… В лесах на богомолье пущай побывает, пущай
и в Китеж съездит, только чтоб, опричь стариц, никого с ней не было, из моло́дцов
то есть.
То битый час сидит у окна
и молча
глядит на дорогу,
то из угла в угол метаться зачнет, либо без всякой видимой причины порывистыми рыданьями зарыдает.
От кобей
и волхвований Егорихи честны́е старицы святыми молитвами скит ограждали, а белицам строго-настрого наказывали не
то что говорить с нею, не
глядеть даже на кудесницу, угрожая за ослушание по́мстою [Пóмста — наказание, мщение.] от Господа…
Та святая любовь ангелом Божьим из рая приносится,
и,
глядя на нее, радуются блаженные жители неба…
А Фленушка пуще да пуще хохочет над старицей. Втихомолку
и Марьюшка с Парашей посмеиваются
и Василий Борисыч; улыбается
и степенная, чинная мать Никанора.
И как было удержаться от смеха,
глядя на толстую, раскрасневшуюся с досады уставщицу, всю в грязи, с камилавкой набок, с апостольником чуть не задом наперед. Фленушка не из таковских была, чтоб уступить Аркадии. Чем
та больше горячилась,
тем громче она хохотала
и больше ее к брани подзадоривала.
И меж
тем миловидный образ белокурой красавицы неотступно мерещился Василью Борисычу… Ровно въявь
глядит на него Дуня Смолокурова
и веселым взором ясных очей пронизывает его душу… «Эх ты, красота, красота ненаглядная… — думает Василий Борисыч. — Жизни мало за один поцелуй отдать, а тут изволь с противной Парашкой вожжаться!.. Дерево!.. Дубина!..
И в перелеске была ровно мертвая — только пыхтит!..»
Вскинул очами на матерей Самоквасов: Манефа письмо перечитывает, Таисея в окошко
глядит.
И весело подмигнул он Фленушке, а приказчик саратовский Марьюшке улыбнулся. Не
то дремала, не
то с устали глаз не поднимала Параша. Не к Фленушке, к ней обратился Самоквасов...
—
И самое бы хорошее дело, матушка, — улыбаясь не
то лукаво, не
то весело, молвила Фленушка. — Эка подумаешь, каким тебя Господь разумом-то одарил!.. Какая ты по домоводству-то искусная!.. Любую из матерей возьми — целу бы неделю продумала, как бы уладить, а ты, гляди-ка, матушка, только вздумала,
и как раз делу свершенье!.. Дивиться надо тебе!..
— В
те поры, как жила я у матушки Манефы, была я дитя неразумное, — отвечала Груне Авдотья Марковна. — Одно ребячье было на уме, да
и смысл-то ребячий был. А теперь, — со светлой улыбкой она промолвила, — теперь уж вышла я из подростков. Не чужими, своими глазами на свет Божий
гляжу…
— Мошенник народ, — сказал он. — Много уменья, много терпенья надобно с ними иметь! С одной стороны — народ плут, только
и норовит обмануть хозяина, с другой стороны — урезный пьяница. Страхом да строгостью только
и можно его в руках держать.
И не бей ты астраханского вора дубьем, бей его лучше рублем — вычеты постанови, да после
того не спускай ему самой последней копейки; всяко лыко в строку пускай.
И на
того не
гляди, что смиренником смотрит. Как только зазнался который, прижми его при расчете.
Меж
тем Василий Борисыч в келарне с девицами распевал. Увидев, что с обительского двора съезжает кибитка Марка Данилыча, на половине перервал он «Всемирную славу»
и кинулся стремглав на крыльцо, но едва успел поклониться
и мельком взглянуть на уезжавшую Дуню. Смолокуров отдал ему степенный поклон
и громко крикнул прощальное слово. Она не взглянула. Как вкопанный стал на месте Василий Борисыч. Давно из виду скрылась кибитка, а он все
глядел вслед улетевшей красотке…
— Попозже-то лучше бы. Не столь видно, — сказал Сушило. — Хотя при нашем храме стороннего народа, опричь церковного клира, никого не живет, однако ж все-таки лучше, как попозднее-то приедете. В сумерки этак, в сумерки постарайтесь… Потому, ежели днем венчать, так, увидевши ваш поезд, из деревень вылезут свадьбу
глядеть. А в таком деле, как наше, чем меньше очевидцев,
тем безопаснее
и спокойнее… Погоню за собой чаете?
И в душевном смятенье стал ходить он по горницам;
то на одном кресле посидит,
то на другом,
то к окну подойдет
и глядит на безлюдную улицу,
то перед печкой остановится
и зачнет медные душники разглядывать… А сам
то и дело всем телом вздрагивает…
«Ах ты Господи, Господи! — думал московский посол, стоя у окна
и глядя на безлюдную улицу пустынного городка. — Вот до чего довели!.. Им хорошо!.. Заварили кашу, да
и в сторону… Хоть бы эту шальную Фленушку взять, либо Самоквасова с Семеном Петровичем… Им бы только потешиться… А тут вот
и вывертывайся, как знаешь… С хозяином посоветуюсь; человек он, кажется, не глупый, опять же ум хорошо, а два лучше
того…»