Неточные совпадения
Притаив дыханье, глаз не спускали они с чашки, наполненной водою и поставленной у божницы:
как наступит Христово крещенье, сама собой вода колыхнется и небо растворится; глянь в раскрытое на един миг небо и помолись Богу: чего у него
ни попросишь, все даст.
Это была из себя больно некрасивая, рябая, неуклюжая
как ступа, зато здоровенная девка, работала за четверых и
ни о чем другом не помышляла, только бы сытно пообедать да вечером, поужинав вплотную, выспаться хорошенько.
— Да, — вступилась мать Манефа, — в нынешнее время куда
как тяжко приходится жить сиротам. Дороговизна!.. С каждым днем все дороже да дороже становится, а подаяния сиротам, почитай, нет никакого. Масленица на дворе —
ни гречневой мучки на блины,
ни маслица достать им негде. Такая бедность, такая скудость, что един только Господь знает,
как они держатся.
— Ради милого и без венца нашей сестре не жаль себя потерять! — сказала Фленушка. — Не тужи… Не удастся свадьба «честью», «уходом» ее справим… Будь спокоен, я за дело берусь, значит, будет верно… Вот подожди, придет лето: бежим и окрутим тебя с Настасьей… У нее положено, коль не за тебя,
ни за кого нейти… И жених приедет во двор, да поворотит оглобли,
как несолоно хлебал… Не вешай головы, молодец, наше от нас не уйдет!
— А зачем черной рясой пугала? — возразила Фленушка. — Нашла чем пригрозить!.. Скитом да небесным женихом!.. Эка!.. Так вот он и испугался!..
Как же!.. Властен он над скитами, особенно над нашей обителью. В скиту от него не схоронишься. Изо всякой обители выймет,
ни одна игуменья прекословить не посмеет. Все ему покоряются, потому что — сила.
— Верю, тятя, — молвила Настя. — Только вот что скажи ты мне: где ж у него был разум,
как он сватал меня? Не видавши
ни разу, — ведь не знает же он, какова я из себя, пригожа али нет, — не слыхавши речей моих, — не знает, разумна я али дура какая-нибудь. Знает одно, что у богатого отца молодые дочери есть, ну и давай свататься. Сам, тятя, посуди, можно ли мне от такого мужа счастья ждать?
Патап Максимыч ушел в свою заднюю, прилег уснуть, но сон не брал его. Настины слова из ума не выходили: «Девка с норовом, — думал он. — С виду тихоней смотрит, а гляди-ка
какая!.. «Уходом!..» Нет,
ни окриком,
ни плетью такую не проймешь… Хуже начудит… Лаской надо, делать нечего… «Уходом!..» Эко слово сказала!..»
— Говорил, что в таких делах говорится, — отвечала Фленушка. — Что ему без тебя весь свет постыл, что иссушила ты его, что с горя да тоски деваться не знает куда и что очень боится он самарского жениха.
Как я
ни уверяла, что опричь его
ни за кого не пойдешь, — не верит. Тебе бы самой сказать ему.
Хоть
ни в чем не нуждалась Никитишна, но всегда не только с охотой, но с большой даже радостью езжала к городовым купцам и к деревенским тысячникам столы строить,
какие нужны бывали: именинные аль свадебные, похоронные аль поминальные, либо на случай приезда важных гостей.
Изо всех знакомых городовых купцов, изо всех заволжских тысячников
ни к кому у ней сердце так не лежало,
как к Патапу Максимычу.
Тогда только ушла от него Мавра,
как он и дом и все, что в доме, дотла прогулял, и не стало у него
ни кола,
ни двора.
Уж
как, кажется,
ни колотил Никифор жены своей, уж
как, кажется,
ни постыла она ему была за то, что сама навязалась на шею и обманом повенчалась с ним, а жалко стало ему Мавры, полюбилась тут она ему с чего-то. Проклятого разлучника, скоробогатовского целовальника, так бы и прошиб до смерти…
Какую хочешь праведную жизнь веди, все его «волком» зовут, и
ни один порядочный мужик на двор его не пустит.
И у того и у другого работника Христа ради просил он гривенничек опохмелиться, но от Патапа Максимыча было строго-настрого заказано:
ни под
каким видом гроша ему не давать.
Для них шляпу на особую стать за Волгой валяли,
ни дать
ни взять,
как те низенькие, мягкие летние шляпы, что теперь у горожан в моду вошли.
Всегда спокойная, никогда ничем не возмутимая, красным солнцем сияла она в мужнином доме, и куда вчуже
ни показывалась, везде ей были рады,
как светлому гостю небесному, куда
ни войдет, всюду несет с собою мир, лад, согласье и веселье.
Так они ее любили, что
ни за
какие блага не покинули б в деревне с домовницей, чтоб потом, живучи в ярмарке, день и ночь думать и передумывать, не случилось ли чего недоброго с ненаглядной их дочуркой.
— Слушай, Аксинья, — говорил хозяйке своей Патап Максимыч, — с самой той поры,
как взяли мы Груню в дочери, Господь, видимо, благословляет нас. Сиротка к нам в дом счастье принесла, и я так в мыслях держу: что
ни подал нам Бог, — за нее, за голубку, все подал. Смотри ж у меня, — не ровен час, все под Богом ходим, — коли вдруг пошлет мне Господь смертный час, и не успею я насчет Груни распоряженья сделать, ты без меня ее не обидь.
Как Никитишна
ни спорила, сколько
ни говорила, что не следует готовить к чаю этого стола, что у хороших людей так не водится, Патап Максимыч настоял на своем, убеждая куму-повариху тем, что «ведь не губернатор в гости к нему едет, будут люди свои, старозаветные, такие, что перед чайком от настоечки никогда не прочь».
Замечать станут,
как на него взглянула я, не проронят
ни единого моего словечка.
Видела Настя,
как пришел Алексей, видела,
как вышел, и
ни слова из отцовских речей не проронила… И думалось ей, что во сне это ей видится, а меж тем от нечаянной радости сердце в груди так и бьется.
И Заплатин и Скорняков оказались тоже старыми приятелями Стуколова; знал он и Никифора Захарыча, когда тот еще только в годы входил. Дочерей Патапа Максимыча не знал Стуколов. Они родились после того,
как он покинул родину. С тех пор больше двадцати пяти годов прошло, и о нем по Заволжью
ни слуху
ни духу не было.
— Горько мне стало на родной стороне.
Ни на что бы тогда не глядел я и не знай куда бы готов был деваться!.. Вот уже двадцать пять лет и побольше прошло с той поры, а
как вспомнишь, так и теперь сердце на клочья рваться зачнет… Молодость, молодость!.. Горячая кровь тогда ходила во мне… Не стерпел обиды, а заплатить обидчику было нельзя… И решил я покинуть родну сторону, чтоб в нее до гробовой доски не заглядывать…
А живут те некрасовцы во ослабе: старую веру соблюдают,
ни от кого в том нет им запрету; делами своими на «кругах» заправляют, турскому султану дани не платят, только
как война у турки зачнется, полки свои на службу выставляют…
Так его рогожский священник наш, батюшка Иван Матвеич, и в глаза и за глаза зовет, а матушка Пульхерия, рогожская то есть игуменья, всем говорит, что вот без малого сто годов она на свете живет, а такого благочестия,
как в Семене Елизарыче,
ни в ком не видывала…
Ни слова не молвил Патап Максимыч. «Что ж это за срам такой? — рассуждает он сам с собою. —
Как же это жену-то свою голую напоказ чужим людям возить?.. Неладно, неладно!..»
Чего
ни захотел,
как по щучьему веленью все перед тобой…
Уж
каких подвохов они
ни подводили, а, слава Богу, ухоронила…
Неласково расстался Чапурин с дочерью. Сулил плети ременные, вожжи варовенные…
Как смертный саван бледная, с опущенными в землю глазами, стояла перед ним Матренушка,
ни единого словечка она не промолвила.
— Жирно, брат, съест! — возразил Патап Максимыч. — Нет, Яким Прохорыч, нечего нам про это дело и толковать. Не подходящее, совсем пустое дело!..
Как же это? Будь он хоть патриарх, твой Софрон, а деньги в складчину давай, коли барышей хочешь… А то — сам денег
ни гроша, а в половине… На что это похоже?.. За что?
Ее городят в лесных местах, чтобы пасущийся скот не забрел на хлеб.],
ни просеки,
ни даже деревянного двухсаженного креста,
каких много наставлено по заволжским лесам, по обычаю благочестивой старины [За Волгой, на дорогах, в полях и лесах, особенно на перекрестках, стоят высокие, сажени в полторы или две, осьмиконечные кресты, иногда по нескольку рядом.
— Бог милостив, — промолвил паломник. — И не из таких напастей Господь людей выносит… Не суетись, Патап Максимыч, — надо дело ладом делать. Сам я глядел на дорогу: тропа одна, поворотов,
как мы от паленой с верхушки сосны отъехали, в самом деле
ни единого не было. Может, на эту зиму лесники ину тропу пробили, не прошлогоднюю. Это и в сибирских тайгах зачастую бывает… Не бойся — со мной матка есть, она на путь выведет. Не бойся, говорю я тебе.
— Молчи ты,
какое тут еще ружье! Того и гляди сожрут… — тревожно говорил Патап Максимыч. — Глянь-ка, глянь-ка, со всех сторон навалило!.. Ах ты, Господи, Господи!.. Знать бы да ведать,
ни за что бы не поехал… Пропадай ты и с Ветлугой своей!..
Из себя болотница такая красавица,
какой не найдешь в крещеном миру,
ни в сказке сказать,
ни пером описать.
Глаза — ровно те незабудки, что рассеяны по чарусе, длинные пушистые ресницы, тонкие,
как уголь, черные брови… только губы бледноваты, и
ни в лице,
ни в полной, наливной груди,
ни во всем стройном теле нет
ни кровинки.
Огонь в тепленке почти совсем потух. Угольки, перегорая, то светились алым жаром, то мутились серой пленкой. В зимнице было темно и тихо — только и звуков, что иной лесник всхрапывает,
как добрая лошадь, а у другого вдруг
ни с того
ни с сего душа носом засвистит.
— В лесах матка вещь самая пользительная, — продолжал дядя Онуфрий. — Без нее
как раз заблудишься, коли пойдешь по незнакомым местам. Дорогая по нашим промыслам эта штука… Зайдешь ину пору далеко, лес-от густой, частый да рослый — в небо дыра.
Ни солнышка,
ни звезд не видать, опознаться на месте нечем. А с маткой не пропадешь; отколь хошь на волю выведет.
Хоть и бедны наши деревни, не то что на Волге, аль, может, и по вашим раменям, однако ж свою сторону
ни на
каку не сменяем…
— Да
как же?.. Поедет который с тобой, кто за него работать станет?.. Тем артель и крепка, что у всех работа вровень держится, один перед другим
ни на макову росинку не должон переделать аль недоделать… А
как ты говоришь, чтоб из артели кого в вожатые дать, того никоим образом нельзя… Тот же прогул выйдет, а у нас прогулов нет, так и сговариваемся на суйме [Суйм, или суем (однородно со словами сонм и сейм), — мирской сход, совещанье о делах.], чтоб прогулов во всю зиму не было.
— Это уж не мое дело, с артелью толкуй.
Как она захочет, так и прикажет, я тут
ни при чем, — ответил дядя Онуфрий.
— А чтоб никому обиды не было, — решил дядя Онуфрий. — Теперича,
как до истинного конца дотолковались, оно и свято дело, и думы нет
ни себе,
ни нам, и сомненья промеж нас никакого не будет. А не разберись мы до последней нитки, свара, пожалуй, в артели пошла бы, и это уж последнее дело… У нас все на согласе, все на порядках… потому — артель.
А коли
какое стороннее дело подойдет, вот хоть бы ваше, тут он
ни при чем, тут уж артель что хочет, то и делает.
Потому,
как только он вырыл клад, попов позови, молебен отпой, на церкву Божию вклады не пожалей, бедным половину денег раздай, и
какого человека в нужде
ни встретишь, всякому помоги.
Сколько денег нищим ты
ни раздашь, а их опять
как снегу в степи, к тебе в дом нанесет.
— Нашему брату этого нельзя, — молвил Патап Максимыч. — Живем в миру, со всяким народом дела бывают у нас; не токма с церковниками — с татарами иной раз хороводимся… И то мне думается, что хороший человек завсегда хорош, в
какую бы веру он
ни веровал… Ведь Господь повелел каждого человека возлюбить.
— Да полно ль тебе, Яким Прохорыч! — вставая с лавки, с досадой промолвил Патап Максимыч. — О чем с тобой
ни заговори, все-то ты на дьявола своротишь… Ишь
как бесу-то полюбилось на твоем языке сидеть, сойти долой окаянному не хочется.
На вид песок,
ни дать
ни взять, такой же,
как стуколовский.
— Кто на попятный? — вскрикнул Патап Максимыч. — Никогда я на попятный
ни в
каком деле не поворачивал, не таков я человек, чтоб на попятный идти. Мне бы только увериться… Обожди маленько, окажется дело верное, тотчас подпишу условие и деньги тебе в руки. А до тех пор я не согласен.
Наружность игумна тоже понравилась Патапу Максимычу. Еще не сказав с ним
ни слова, полюбил уж он старца за порядки. Прежней досады
как не бывало.
—
Как бы ты ему не советовал в город ехать, он бы не вздумал этого, — сказал Стуколов. — Чапурин совсем в тебе уверился, стоило тебе слово сказать,
ни за что бы он не поехал… А ты околесную понес… Да чуть было и про то дело не проболтался… Не толкни я тебя, ты бы так все ему и выложил… Эх ты, ворона!..